Страница 52 из 97
Я схватил пластиковый стакан с вином и одним глотком выпил содержимое, поморщившись.
— Будто одной его угрозы было недостаточно, я заметил, что он послал некоторых наших… знакомых присматривать за мной. Не друзей. Назовём их людьми, чьё внимание мне совершенно не нравилось.
Я посмотрел вдаль.
— А я тем временем разваливался на части и не мог ни с кем поговорить. Даже не знаю, что причиняло больше боли: окончательное подтверждение того, что отец никогда не примет меня таким, какой я есть, или осознание, что, пока он жив, у меня никогда не будет настоящих отношений и я никогда не смогу влюбиться.
Я сделал вдох.
— Однажды проснулся с какой-то непонятной сыпью на руках. Чесалась просто пиздец. Я решил, что это экзема или что-то вроде того. Расчёсывал кожу до крови. Пока вместо сыпи не осталась розовая, содранная до мяса поверхность. А потом просто продолжил жить, словно ничего не произошло.
Я горько усмехнулся.
— Я буквально разодрал себя на куски и сделал вид, будто всё нормально. Но через месяц случилось снова. Потом ещё через месяц. Каждый раз я драл кожу всё сильнее, надеясь содрать с себя то, что меня мучило.
Я закрыл глаза и глубоко вдохнул.
Помнил, как тогда думал, что моё тело — метафора моих желаний.
Что нужно избавиться от него, чтобы наконец обрести покой.
— В конце концов, когда понял, что оно не исчезнет, что бы со мной ни происходило — это надолго, я пошёл к врачу. Диагноз поставили сразу. Псориаз. Он обостряется от стресса.
Я невесело усмехнулся.
— Знаешь, что это аутоиммунное заболевание? Оно никогда не пройдёт.
— Энцо… — хрипло произнёс Том.
Он закрыл глаза, а большой палец продолжал скользить по моей коже.
Гладить.
Успокаивать.
— Потом начались стероиды. Мази. Кремы. Я изменил питание, стал ещё больше тренироваться, вести здоровый образ жизни. Перепробовал всё.
Я покачал головой.
— Ничего не помогает. Примерно раз в пару недель что-нибудь меня триггерит — и начинается такое обострение, что хоть вешайся. Оно не по всему телу, и я научился его скрывать. Но чем сильнее прячу, тем хуже становится.
Я посмотрел на свои руки.
— Кисти. Руки. Запястья. В основном я перестал расчёсывать кожу… ну, почти. Но шрамы остались.
Губы дрогнули.
— А поскольку я не хотел никому объяснять, откуда они, я заменил их другими шрамами. От порезов. Они выглядят… лучше.
На губах появилась неуверенная улыбка.
— Как-то аккуратнее. И благодаря им мне кажется, что хоть что-то я контролирую.
— Ты всё ещё режешь себя?
— Редко.
Я прикусил внутреннюю сторону щеки.
— Только когда боль внутри становится слишком сильной и мне нужно заменить её болью снаружи.
— А Велло? — спросил Том. — Его загадочная болезнь была твоих рук делом?
Моя рука выскользнула из его ладони.
Я обхватил колени, положил на них подбородок и уставился вдаль.
Небо теперь горело ярко-оранжевым.
Я не собирался признаваться в убийстве агенту ФБР.
Как бы близки мы ни стали за последние недели.
— Чтобы это между нами работало, — прошептал Том, — ты должен мне доверять, Мотылёк.
— А ты мне доверяешь?
Он промолчал.
Потому что не доверял.
И правильно делал.
Мы были врагами.
И если однажды встретимся на поле боя, сражаясь каждый за своё королевство, я выстрелю на поражение.
И прекрасно знал, что он сделает то же самое.
— Он заслуживал смерти.
Я отвернулся, глядя в землю.
— Он превратил жизнь в ад для всех. Не только для меня. Для мамы. Луки. Ахиллеса. К счастью, Лиле удалось сбежать благодаря браку с Тирнаном Каллаганом. Но остальные…
Я покачал головой.
Том положил ладонь мне на спину.
Я даже немного гордился тем, что не выдал ему полноценного признания.
Это позволяло обманывать себя надеждой, будто в этих отношениях у меня сохранилась хоть капля самоконтроля.
Хотя её, очевидно, ни хрена не было.
Потому что, используй я хотя бы две рабочие клетки мозга рядом с этим федералом, я бы не отдавал ему так легко своё время.
Внимание.
И другие части себя, о которых даже думать не хотелось.
Ситуация была далека от идеальной, но уж точно не катастрофическая, убеждал я себя.
Никакой компрометирующей информации я ему не выдал.
Если он записывал наш разговор, признанием это не считалось.
— Эй, — мягко сказал он. — Посмотри на меня.
Но я не посмотрел.
Не хотел.
Не должен был.
Не мог.
— Знаешь, почему я называю тебя Мотыльком?
Я положил щёку на колено и повернулся к нему.
— Почему?
— Потому что ты прекрасен и должен быть свободным, — сказал он. — И потому что скоро ты завершишь своё превращение. Ты не останешься таким навсегда, Энцо. Ты совершишь каминг-аут.
— Я не могу…
— Это сильнее тебя, — перебил он. — Такой человек, как ты… человек, который любит настолько сильно и глубоко, не сможет всю жизнь притворяться.
Его губы изогнулись в чём-то среднем между улыбкой и болезненной гримасой.
— Ты мотылёк, Энцо. Свободный. Храбрый. Способный бесконечно меняться.
Он замолчал.
— И ты настолько, блядь, красивый, что рядом с тобой я забываю дышать.
— Я не чувствую себя храбрым.
Глаза наполнились слезами.
Я уже не помнил, когда в последний раз позволял себе настолько открыто чувствовать что-либо рядом с другим человеком.
Тем более рядом с мужчиной.
Я часто заморгал.
— Мне до усрачки страшно, Том.
— Быть храбрым — не значит ничего не бояться, пацан.
Он провёл большим пальцем по моей щеке.
— Быть храбрым — значит чувствовать страх и всё равно делать то, что нужно.
Его определение мало что меняло.
Потому что я ничего не делал.
И в ближайшее время не собирался.
Но, возможно, лучик храбрости всё-таки пробрался сквозь порезы, которые я сам оставил на коже.
Потому что я позволил Тому уложить меня на плед.
Позволил медленно раздеть.
На этот раз его пальцы не были голодными.
Не были жадными.
Они были нежными.
Осторожными.
Я лежал полностью обнажённый посреди леса на морозе, пока он оставался полностью одетым.
И позволял ему это.
Потому что в тот момент позволил бы ему всё.
Глаза всё ещё были полны слёз, которые я запрещал себе проливать.
А глубоко в горле застрял всхлип.
Не реви. Даже не смей реветь, как маленькая сучка, — предупредил отец у меня в голове. Ты Ферранте. А Ферранте убивают, свежуют и внушают ужас. Они не наслаждаются нежными поцелуями мужчин, желающих им навредить, под закатным небом.
Но почему-то теперь его голос звучал тише.
Почти шёпотом.
Словно он постепенно угасал внутри меня.
— Если это хоть что-то значит, я всегда считал…
Том опустил губы к моему горлу и поцеловал место, где, как я знал, татуировки не скрывали следы псориаза.
— Что вот здесь ты идеален.
Он поцеловал основание горла, накрывая губами ещё один шрам.
— И здесь.
Я вздрогнул, заставляя себя не вскочить и не убежать.
Его рот накрыл корочку на внутренней стороне бицепса.
Сухую, шелушащуюся.
— И здесь тоже.
Он поцеловал особенно уродливый шрам от псориаза на внутренней стороне предплечья.
— И особенно…
Его голос стал тише.
— Особенно здесь.
Слёзы потекли сами.
Удерживать их больше не получалось.
— И не забудем вот об этом месте.
Он взял моё запястье и поднёс ко рту, проводя губами по тем частям меня, которые я считал самыми уродливыми.