Падшая ладья

— А родители?

— На каждое Рождество присылают открытку, а на день рождения — подарочную карту. Будто мы посторонние люди. Они утверждают, что не гомофобы, но стоило мне сказать, что я би, как наши отношения практически закончились.

— Мне жаль, — сказал я.

— А мне нет. Если они так к этому относятся, значит, и мне они в жизни не нужны. Я привык быть сам по себе. Мне так нравится.

— Тебе никогда не бывает одиноко?

Он задумался.

— Наверное, мне трудно понять, что именно считать одиночеством, потому что так или иначе я всегда был один.

— А ты когда-нибудь жалеешь? — тихо спросил я. — Что сделал каминг-аут. В смысле, ты би, тебя ведь привлекают и женщи…

— Нет, — перебил он. — Не жалею.

— Но теперь у тебя нет семьи. Родителей. Может, ты был бы счастливее.

— Не был бы. Нельзя быть счастливым, Энцо, проживая чужую жизнь.

— Всё не так просто, — пробормотал я.

— А по-моему, именно так, — спокойно возразил он. — Возможность без извинений быть самим собой всегда того стоит.

Я до сих пор не мог поверить, что он решил провести день рождения со мной.

Причём не просто потрахаться, а сделать что-то настоящее, значимое — поступок, противоречивший каждой клетке его мизантропской натуры.

И от этого я чувствовал себя особенным.

Ему даже не нужно было ничего говорить.

Следующие несколько минут я просто переваривал эту мысль.

Молча.

Когда мы добрались до вершины, Том остановился под гигантским дубом и достал из корзины красно-белый клетчатый плед, расстелив его на земле.

Следом появились примерно триллион видов сыра, инжир, виноград, крекеры и мясная нарезка.

Для меня он захватил хорошую бутылку красного вина.

Для себя — Gatorade.

Он так сильно постарался, что я больше не мог откладывать вручение подарка.

Даже если от одного осознания, что я вообще привёз его с собой, хотелось умереть от грёбаного стыда.

Подарок был слишком серьёзным.

И слишком ранним.

Том устроился на пледе, налил мне вина в пластиковый стакан и открутил крышку спортивного напитка.

Я плюхнулся рядом, стараясь не начать гипервентилировать.

Он оторвался от бутылки и нахмурился.

— Почему ты так на меня смотришь?

Я потёр затылок.

— Мне надо отдать тебе… э-э… подарок на день рождения.

Его плечи заметно расслабились, и он даже слегка смутился из-за своей резкости.

— А. Прости. Я подумал…

Он обвёл рукой пикник и плед.

— Подумал, что это уже слишком.

Господи.

Этот мужик совсем недавно массировал мне простату едва ли не каждым органом своего тела.

Сейчас было не лучшее время обсуждать жёсткие границы.

Собрав хрен знает откуда взявшуюся храбрость, я полез в передний карман, достал маленькую ювелирную коробочку — КАК Я УЖЕ ГОВОРИЛ, ОЧЕНЬ ХРЕНОВАЯ ИДЕЯ — и бросил её между нами, старательно избегая его взгляда.

О чём я вообще думал?

Одну мучительную секунду он даже не прикасался к коробочке.

Просто смотрел на неё так, будто она могла взорваться.

А потом медленно — неохотно? — поднял и открыл.

Уставился внутрь.

А потом продолжил пялиться.

— Этот браслет — семейная реликвия, — выкашлял я, пока он доставал его из коробки.

Простой браслет из чёрного лавового камня с золотым амулетом свисал с его пальцев.

— Он не такой уж старый. И в денежном смысле почти ничего не стоит. Но дедушка подарил его мне перед смертью, а в неаполитанском фольклоре он имеет особое значение. Видишь этот амулет?

Я указал на подвеску.

Том кивнул.

Кадык дёрнулся.

— Он называется O’Scartellato. Горбун. Считается, что прикосновение к горбу приносит удачу. Раньше люди иногда буквально так и делали, когда встречали горбуна. Что… ну, сам понимаешь, довольно ебануто.

Я снова прочистил внезапно сжавшееся горло.

— Это… э-э… один из традиционных персонажей неаполитанского презепе, рождественского вертепа. У нас это вообще большая тема на Рождество и всё такое.

Я мог купить ему хорошую куртку.

Дизайнерский шарф.

Грёбаную машину.

Но мне хотелось отдать ему то, чего мне самому будет не хватать.

Частичку себя, которую я уже никогда не смогу вернуть.

И которая теперь будет принадлежать ему.

— Значит, он символизирует удачу? — спросил Том.

Он изо всех сил пытался поймать мой взгляд, который намертво приклеился к какой-то невидимой точке на пледе.

Неплохая попытка, приятель. Я больше никогда на тебя не посмотрю.

— Он приносит удачу, благополучие и должен защищать владельца.

Я выхватил браслет у него из руки и надел ему на запястье.

— Ты подарил мне семейную реликвию, Энцо?

В его голосе плескалось абсолютное неверие.

— Я же сказал, она не особо старая и стоит недорого… — пробормотал я, откидываясь на локти и щурясь на солнце.

— Деньги для тебя ничего не значат, — констатировал он. — Ну, почти ничего. А вот семья значит очень много.

Он посмотрел на меня.

— Я мог бы написать о тебе диссертацию, Ферранте.

Я облизнул губы и предпочёл промолчать.

Голосу я сейчас не доверял.

Как и некоторым другим частям собственного тела.

Тишина между нами разрасталась.

Пульсировала.

Давила на рёбра так, что становилось трудно дышать.

— Что значит то, что ты отдал его мне, Энцо? — мягко спросил Том. — Скажи.

Но я не мог.

Во всяком случае, словами.

Я мог его поцеловать.

Но впервые не хотел делать даже этого.

Меня до ужаса пугало, как быстро я позволил этой запретной интрижке превратиться во что-то большее.

В отдельное живое существо, способное разорвать мою жизнь на части.

В голодного зверя, притаившегося среди тёмных деревьев.

Том выпрямился, всё ещё глядя на меня, пока я сверлил взглядом опускающееся солнце.

— Ладно. Не говори. Не обязан.

Но на самом деле он имел в виду другое.

Он уже знал.

Как мог не знать?

Каждый раз, когда я смотрел на него, тоска по нему вышибала из меня воздух.

Он взял мою руку и мягко провёл пальцами по запястью.

— Если бы на день рождения я мог попросить только об одном, я бы попросил тебя рассказать мне историю этих шрамов, Мотылёк.

Может, мне просто хотелось сделать что угодно, лишь бы не разбираться, почему я подарил Тому браслет.

А может, я устал прятать от него уродливые части себя в надежде, что тогда он будет меня любить.

Как бы то ни было, сил охранять тайну своей болезни у меня больше не осталось.

Я позволил его большому пальцу пройтись по искалеченной коже.

Сейчас обострения не было, но следы прошлых сражений никуда не исчезли.

Я облизнул губы.

— Три года назад отец вызвал меня в кабинет и сказал, что знает, что я гей.

Том замер.

Потом снова начал медленно водить большим пальцем по шрамам, успокаивая меня прикосновениями, а не словами.

— Я настолько охренел, что даже не стал отрицать. Никаких конкретных доказательств у него не было — просто чутьё. Он прижал меня к стене и сказал, что, если я когда-нибудь поддамся своему влечению, он убьёт и меня, и моего любовника.

Лицо Тома стало жёстким.

Но гладить меня он не перестал.

— Он прекрасно понимал, что делает. Потому что собственной жизнью я готов рисковать ради некоторых вещей, а вот подвергнуть опасности невинного человека — никогда.

Я сглотнул.

— Так что между нами заключился негласный договор: пока он дышит, я никогда не смогу быть собой.