Падшая ладья

Энцо ответил, прежде чем линия даже ожила. Он вдохнул.

— Знаешь, твоя одержимость мной — это мило, Томкэт.

— Заткнись.

— Ты только что сказал мне говорить с тобой.

— Я сказал тебе оставаться со мной. Я совершенно доволен, слушая, как ты дышишь.

— Отрицание — это не просто река в Египте, чувак, и ты в нём тонешь.

Когда я нажал на газ, я увидел бабушку, выглядывающую из окна своей спальни, залитую желтоватым светом, наблюдающую, как я убегаю обратно в город. Она ухмылялась, как кот, поймавший канарейку.

Я медленно показал ей средний палец и покачал головой, смеясь.

ГЛАВА 26

Энцо

О боже.

О.

Мой.

Бог.

Я стукнулся лбом об обеденный стол, пока моя задница сжималась вокруг двух пальцев Тома.

— Пожалуйста, просто тра-а-ахни меня уже.

Я что, пускал слюни прямо на стол?

Ещё как.

Щека уже буквально приклеилась к дереву из-за устроенного мной мокрого бардака.

Когда Том заявился почти в четыре утра, до кровати мы так и не добрались.

Хорошо, что всю дорогу сюда мы проговорили по телефону: к моменту его приезда уже успели обсудить всё, что накопилось.

А это были первые слова, которые я произнёс с тех пор, как он переступил порог.

Стоило мне впустить его — и дальше были только языки, переплетённые конечности, блуждающие руки и отчаянные стоны.

У обеденного стола мы оказались только потому, что я набросился на него с такой силой, что нас обоих протащило через половину кухни открытой планировки.

— Детка, в этот раз я должен всё сделать правильно, — проворковал он, двигая пальцами внутри меня и тщательно смазывая.

Последние две недели я фантазировал об этом моменте каждую секунду каждой минуты каждого дня.

С каждым днём без него моя зацикленность становилась в десять раз сильнее.

Единственное, что удерживало меня от попытки связаться с ним, — уверенность в том, что, когда он со мной закончит, то совершенно точно разобьёт мне сердце.

Я и сейчас знал, что так и будет.

Просто больше не мог сопротивляться собственному разрушению.

Правда заключалась в том, что я простил его за наш первый раз ещё до того, как вышел из его квартиры.

А теперь, когда он снова начал ходить к терапевту, вернулся к лекарствам и отказался от алкоголя, я верил, что впредь он будет лучше проговаривать всё своё дерьмо.

Если уж не за пределами постели, то хотя бы в ней.

Это не отменяло того, что произошло.

Но унижение становилось чуть легче вынести от осознания, что случившееся разрушило его не меньше, чем меня.

— Три пальца, — объявил он своим командным тоном.

Я почувствовал, как тело растягивается, принимая ещё один.

Наклонился ниже и подался задницей навстречу его руке, пока комнату наполняли влажные звуки смазки.

Пальцы на моём бедре сжались крепче, а сквозь наше рваное дыхание мне чудился бешеный стук обоих сердец.

Член стоял так твёрдо, что им можно было кого-нибудь забить до смерти.

Том обхватил его ладонью, наклонился вперёд, провёл языком вверх по моей вспотевшей спине и мягко прикусил плечо.

— Готов принять меня, красавчик?

— А ты как думаешь, сука?!

Я уже орал.

Просил.

Умолял.

Этот мудак рассмеялся и принялся покрывать моё плечо мучительно нежными поцелуями.

— Терпение, пацан.

— Я больше не могу.

Я с силой хлопнул ладонями по столу, задыхаясь от предвкушения.

— Мне нужно, чтобы ты…

Он наконец вошёл в меня своим великолепным, скользким от смазки членом.

И заткнул меня мгновенно.

Потому что следующие несколько секунд все мои силы уходили на то, чтобы не кончить по всей кухне, как какой-нибудь псих.

Том схватил меня за бёдра и начал двигаться.

Медленно.

Постепенно находя тот самый ритм, от которого я издавал самые шлюшливые и непристойные стоны, какие вообще способен воспроизвести человеческий голос.

Колени подогнулись.

До того хорошо ощущался его член.

К счастью, Том удерживал меня на ногах.

Иначе, наверное, протрахал бы мной дыру в полу.

Его пальцы зарылись в мои волосы и потянули вверх, пока он продолжал вколачиваться в меня, прижавшись ртом к моей шее.

Грудь у него была такой твёрдой.

Тело — широким, мускулистым и…

мужским.

Он схватил меня за подбородок и повернул голову в сторону.

Наши губы слились.

Мы делились языками, слюной и хриплыми стонами удовольствия.

— Скажи, что скучал по мне, — простонал я.

— Я скучал.

— Скажи, что ревновал.

— Я, блядь, с ума сходил от ревности.

— И всё это время думал обо мне.

— Думал, — простонал он, входя особенно глубоко. — Блядь, пацан, я посудомойки чинил и лампочки менял, лишь бы хоть ненадолго перестать о тебе думать.

— Скажи, что я твой любимый.

Он замер.

Сердце споткнулось и едва не остановилось.

На секунду я решил, что он откажется и испортит весь момент.

Но потом услышал тихий, хрипловатый ответ:

— Ты не просто мой любимый, Мотылёк. Ты у меня единственный.

Мотылёк.

Он дал мне настоящее прозвище.

Я подался назад, насаживаясь на него, снова скользнул языком ему в рот и углубил поцелуй.

Его ладонь легко прошлась по моей груди.

По прессу.

Ниже.

Пока не добралась до члена и не обхватила его.

Том начал дрочить мне, а движения его бёдер становились всё более рваными.

Удовольствие ослепляло.

Оно было повсюду.

Под кожей.

В голове.

В густом запахе наших тел, возбуждения и пота.

— Нет, — захныкал я ему в губы.

Яйца уже подтянулись, а знакомое покалывание у основания позвоночника предупреждало, что я близко.

— Я не хочу, чтобы всё так быстро закончилось.

— Прости, Мотылёк. Я уже кончаю.

— О, блядь, да. Я тоже.

— Подожди, пока я закончу.

Его бёдра задрожали, толчки стали короткими и рваными, пока он кончал внутри меня.

А потом Том мгновенно вышел, развернул меня к себе и опустился на колени, чтобы высосать из меня мой собственный оргазм.

Его губы сомкнулись у самого основания, когда он глубоко принял мой член в рот.

Я вцепился руками в края стола позади себя.

Из груди вырвался резкий стон.

Я несколько раз толкнулся ему в горло и кончил прямо в рот.

Как только всё закончилось, я опустился перед ним на колени и жадно его поцеловал.

Вся моя сперма всё ещё оставалась у него во рту, и теперь мы делились её терпким вкусом, пока она стекала по нашим подбородкам.

Блядь.

Как же горячо.

Как что-то, ощущавшееся настолько правильным, вообще могло считаться неправильным?

Том обхватил меня за шею сзади и запрокинул мою голову к себе.

— Всё хорошо, пацан?

Я кивнул.

В этот раз, пока он ехал сюда, мы заранее проговорили абсолютно всё.

Каждую.

Грёбаную.

Деталь.

Он снова поцеловал меня в губы, а потом с глухим стоном повалился сверху, бормоча что-то невнятное про мотыльков.

В этот раз я всё-таки сходил в душ.

А когда вышел, даже почувствовал запах кофе.

Я поискал Тома взглядом в гостиной.

На секунду грудь пронзил страх: а вдруг он снова свалил к себе?

Но потом я посмотрел за стеклянную дверь, ведущую на мой маленький балкон, и увидел его.

Он сидел на одном из двух шезлонгов и пил кофе.

Я закурил и вышел к нему на террасу, плюхнувшись на соседний шезлонг.

Мы молча смотрели на восходящее солнце — как оно раздувалось, пульсировало и растекалось над городом, словно яичный желток.