Падшая ладья

— Хорошо. — Она поцеловала меня в щёку, но на мгновение задержалась. — Том… ты ведь знаешь, что тебе необязательно приезжать сюда так часто, правда? У нас теперь всё хорошо. Честно.

— Знаю, — бесцветно ответил я. — Я приезжаю, потому что сам этого хочу.

И потому что чувство вины до сих пор пожирает меня заживо.

Она посмотрела на меня с сомнением.

Обычно я бы задержался, расспросил, как у неё дела. Но сегодня требовалось разобраться с куда более насущной проблемой.

— Что ж… спасибо тебе огромное за всё, — тихо сказала она.

— Не за что. Забудь.

Я тронулся с места прежде, чем она успела полностью отойти от машины.

Вот насколько отчаянно мне хотелось оттуда уехать.

Нажимая на газ, я проверил телефон. Энцо прочитал мои сообщения, но не ответил.

Мы должны были встретиться завтра.

Я ехал к нему сейчас.

Энцо всегда находил время мне ответить. Более того, каждый раз, когда первым писал я, он устраивал из этого целое событие. Будто сам Папа Римский снизошёл, чтобы поинтересоваться его самочувствием.

Я слишком привык к тому, что он всегда доступен и неизменно добродушен.

Теперь, когда ответа не было, я заподозрил неладное.

А учитывая, кто жаждал перерезать ему глотку, мне нужно было убедиться лично.

То, что я хотел посадить его за решётку, ещё не означало, что я хотел видеть его мёртвым.

До города я добрался с рекордной скоростью и припарковался напротив его дома.

У стойки консьержа я в очередной раз злоупотребил служебным положением: молча показал значок тому же охраннику и проскользнул в лифт.

К этому моменту я уже сбился со счёта, сколько раз нарушал границы своих полномочий, использовал власть и значок не по назначению из-за этого мужчины.

Принципы?

Исчезли.

Мораль?

Незнакомое понятие.

Этика?

Какой-то малоизвестный греческий остров.

Я превращался именно в того человека, которого презирал.

Слабого.

Мягкого.

Продажного.

Ненасытного.

Подъём наверх занял целую вечность.

Наконец я нажал на звонок, готовый оторвать ему голову за то, что он провалился сквозь землю и даже не удосужился предупредить.

До меня донёсся знакомый шлёпот босых ног по деревянному полу, и пульс без разрешения ускорился.

Дверь распахнулась.

И вот он.

Живой.

Целый.

Правда, с отвратительного вида фингалом.

Я тяжело дышал.

И по какой-то причине он тоже.

Я яростно рыкнул:

— Энц…

Он врезал мне так, что голова едва не провернулась на триста шестьдесят градусов.

Блядь.

Больно.

— Это теперь традиция? — протянул я, подавляя желание потрогать скулу. — Каждый раз, когда я сюда прихожу, ты будешь на меня нападать?

— Нет. Только потому, что это твой последний визит. Пока, ублюдок.

Он захлопнул дверь у меня перед носом.

Несколько секунд я просто смотрел на неё, ожидая, что он снова откроет и пригласит меня внутрь с какой-нибудь своей идиотской шуточкой.

Он всегда был настолько агрессивным в ситуациях, где никакой конфронтации вообще не требовалось?

Я считывал его иначе.

Профайлеры, с которыми я работал по его делу, сходились во мнении, что Энцо соответствует шести из восьми признаков психопатии: особенно выраженное поверхностное обаяние, зато низкая импульсивность и не слишком ярко выраженное антисоциальное поведение.

Мазохистские наклонности меня никогда не привлекали, но ради его задницы я был готов терпеть умеренное насилие.

Я снова нажал на звонок.

— Уходи! — простонал он с другой стороны.

— Открой.

— Нет.

Какого хрена я сделал, чтобы заслужить такую реакцию?

Может, до него наконец дошло, насколько велик риск, что нас поймают?

Это была единственная причина, которую я мог представить.

Ну да. Ещё тот факт, что ты по-прежнему расследуешь его дело и скоро лично отправишь его задницу в тюрьму.

Но Энцо никак не мог об этом узнать.

Когда дело касалось его будущего обвинения, я держал карты очень близко к груди.

— Энцо. — Я прижался лбом к двери, дыша рвано от едва сдерживаемого раздражения. — Мне казалось, я ясно дал понять, что умею держать язык за зубами и мне можно доверять.

— Бро, серьёзно. Я не дам тебе себя трахнуть. Найди другую добровольную жертву.

— Просто… просто скажи, что я сделал. Чем я тебя расстроил?

Трещина в собственном голосе прозвучала для меня совершенно чуждо.

По позвоночнику пробежал холод.

Это было не раздражение.

Что-то другое.

Что-то, чему я даже не мог подобрать название, но оно вызывало физическую реакцию, которой я прежде никогда не испытывал.

Я вдруг осознал, что во рту пересохло и что начинаю по-настоящему ненавидеть цвет и фактуру его двери.

Я больше никогда не хотел её видеть.

Равнодушие всегда было моей лучшей и единственной политикой.

Я думал, запасов у меня хватит на всю жизнь.

Но в последнее время кое-чему всё же удавалось пробраться мне под кожу.

Нет.

Не кое-чему.

Кое-кому.

— Скажи мне, что, по-твоему, я сделал, Ферранте.

Дверь снова распахнулась.

Глаза у него были красными, но сухими.

И в них не было того особого энцовского блеска, который обычно обещал непристойные шуточки и кривоватую улыбку.

— Хочешь знать, что ты сделал не так? — тяжело выдохнул он.

— Да.

— Ты сказал, что свободен. А сегодня я выяснил, что ты женат.

— Что?

Его лицо окаменело.

И впервые я увидел Энцо — силовика семьи.

Не беззаботного Энцо, который каждый день следил за тем, чтобы я хоть раз улыбнулся, и с весёлой непринуждённостью трепался со мной о клизмах и проблемах с бритьём.

— Я за тобой проследил. — Он вытер нос. — До Статен-Айленда. Я видел твою жену. Твоего ребёнка. Твою жизнь…

Его кадык дёрнулся. Он закрыл глаза и отвернулся.

— Я всё видел, Том.

Мне захотелось что-нибудь ударить.

Не его.

Точно не его.

Но что-нибудь.

Может, собственную рожу.

Я определённо этого заслуживал.

— Всё не так, как выглядит, — процедил я.

Ответ был настолько банальным, настолько избитым, что мне самому захотелось поморщиться.

На его губах появилась печальная улыбка.

— Никогда не бывает, да? Счастливой жизни.

Он начал закрывать дверь, но я инстинктивно выставил ногу, вклинив её между дверью и косяком.

Энцо замер, посмотрел на мой оксфорд, затем медленно поднял взгляд к лицу.

— Осторожнее, агент Ротвелл. У тебя нет ордера, а это моя собственность. Я могу добиться твоего ареста.

— Рискну.

Я протиснулся внутрь и закрыл за собой дверь.

— Нам надо поговорить.

Я никогда ни перед кем не объяснялся.

Моя личная жизнь потому и называлась личной, что никого больше не касалась.

Официально я был открытым бисексуалом с начала двадцатых, но предпочитал не афишировать свою сексуальность.

Даже после отмены политики «Не спрашивай, не говори» я никогда добровольно не рассказывал о своей жизни.

Тем более случайным партнёрам.

А именно им Энцо и должен был остаться.

Теперь ради него я нарушал ещё больше собственных правил.

И я даже ещё не успел его трахнуть.

— Мы можем сесть?

— Нет. Думаю, ты способен одновременно стоять и разговаривать, — сухо отрезал Энцо.

Господи.

Я действительно облажался, раз он настолько расстроен.

Но я никогда раньше не делился личным ни с кем.

И уж точно не думал, что однажды буду выкладывать всё человеку, который проходил целью моего расследования.