Падшая ладья

У основания позвоночника вспыхнула искра желания и тут же разгорелась по всему телу.

Член дёрнулся и налился, прижавшись к его члену. Том уже был твёрдым и тёрся огромным стояком о моё бедро.

Господи.

Блядь.

Христе.

Первое же прикосновение наших языков взорвало все мои чувства.

Он был таким вкусным, что мне хотелось разрыдаться.

Корица, зубная паста и мужчина.

Наверное, именно это заводило меня сильнее всего.

Он был безошибочно, бесспорно мужчиной.

Собственническим. Агрессивным. Диким. Нагло, вызывающе мужественным.

Не испытывающим ни малейшего сожаления из-за своей жестокости.

Его твёрдые губы были сухими и правильными.

До невозможности правильными.

И они захватили мои с такой безумной яростью, что подтвердили мои подозрения: за этими высокими, толстыми ледяными стенами полыхал огонь, слишком жаркий, чтобы его можно было удержать.

Он глубже протолкнул язык мне в рот, скользнул по внутренней стороне щёк, исследовал зубы, щекотнул горло, присваивая себе каждый чёртов сантиметр меня.

Пойманный в его ловушку, я бесстыдно подался бёдрами ему навстречу, но он так крепко прижимал меня к газону, что я почти не мог двигаться.

Он явно пытался что-то мне доказать, и я от всей души надеялся, что для большей убедительности он решит меня отшлёпать.

Где-то на задворках сознания я понимал, насколько это опасно.

Я всё твердил себе, что Том никому не расскажет, но рисковал я куда сильнее него.

Если всё вскроется, его, возможно, уволят.

А меня?

Меня убьют.

— Ты, блядь, невыносим. — Он запустил пальцы мне в волосы и потянул ближе, углубляя поцелуй, хотя между нами уже не оставалось ни миллиметра.

Он буквально растаял во мне, а я принял его, стонал ему в рот и ждал момента, когда он наконец отпустит меня и я смогу облапать его везде, где только дотянусь.

— И у тебя ещё хватило наглости меня заблокировать…

Он продолжал возмущаться, одновременно с дикой жадностью пожирая моё лицо.

Похоже, одних губ ему уже было мало: его рот опустошал всё на своём пути, двигаясь ниже. Он сильно — блядь, как сильно! — прикусил мой подбородок, потом зализал укушенное место и скользнул к шее.

Я запрокинул голову, предоставляя ему полный доступ и разрешая делать со мной всё, что ему, мать его, вздумается.

Его губы присосались к шее сбоку, язык двигался с такой яростью, что я начал опасаться: он сейчас высосет из меня не только первый слой кожи, но и грёбаную душу.

Зубы впились в чувствительную плоть.

Метка.

Наказание.

Вкус.

Присвоение.

Я знал, что совершаю колоссальную ошибку.

И точно так же знал, что буду совершать её снова и снова, пока он мне позволяет.

Казалось, он помечает меня как своего.

До него никто никогда этого не делал.

За всю мою сексуальную жизнь девушки обычно бросали один взгляд на мою мускулистую тушу ростом метр девяносто три и решали, что доминировать буду я, а им остаётся лишь позволить себя сожрать.

Но теперь пожирал Том.

И ему было мало моего тела.

Он засасывал в водоворот страсти и ненависти всё моё существование целиком.

Я извивался под ним, издавая непристойные звуки, на которые, как оказалось, вообще был способен, и отчаянно пытался высвободить руки, чтобы наконец его потрогать.

Мне нужно было прикоснуться к этой свёрнутой в рулон дубине, которую он называл членом.

Засунуть руку ему в брюки и проверить, течёт ли он так же, как я.

— Бля-я-ядь, Том, я хочу, чтобы ты меня трахнул, — прорычал я, уже не понимая, на каком языке говорю — итальянском или английском.

— Кто, блядь, разрешил тебе со мной разговаривать?

Он немного отстранился, но прежде чем я успел воспользоваться свободой рук, перевернул меня на живот и оседлал сзади.

Я не мог сопоставить этого неистового мужчину с тем же занудным агентом ФБР, который не сумел бы улыбнуться даже ради спасения собственной жизни.

С другой стороны, я точно так же не мог представить того ботана убивающим кого-то вроде Кэша и идущим на такой риск.

Так что, возможно, Том Ротвелл, которого знал весь мир, был всего лишь оболочкой.

А настоящий мужчина прятался где-то внутри.

Его эрекция через одежду вдавилась в ложбинку между моими ягодицами, и глаза у меня чуть не закатились.

Этого было слишком много.

И одновременно недостаточно.

Он двигался до безумия сексуально.

Знал, как прикасаться к мужчине.

Как трахать.

Как заставить меня хотеть ещё.

И я хотел научиться у него всему.

Кроме того, он был единственным живым ублюдком, способным вот так мной помыкать.

Ну, разве что ещё Джереми.

Русский был размером с танк, но прямее линейки.

— Том, я…

— Я сказал: не разговаривать.

Он схватил меня за загривок и впечатал лицом в траву.

Я даже не знал, как на это реагировать, но чувствовал: чем больше я говорю, тем сильнее он злится.

Поэтому я просто молча дышал, разрываясь между паникой, паранойей и неудержимым возбуждением.

— Если мы будем это делать… — Губы Тома нашли край моего уха, а член тем временем сильнее и жёстче вдавился между моими ягодицами, заставляя всё тело дрожать от желания и предвкушения. — Всё будет по моим правилам. Понял?

Я уже открыл рот, чтобы что-то сказать, и тут осознал, что он держит меня за волосы.

И что у меня не просто выделяется смазка.

Она уже капает.

Я был готов по-настоящему кончить прямо в штаны.

— Ты. Меня. Понял? — процедил Том за моей спиной, отчеканивая каждое слово.

Блядь.

Я даже не помнил, о чём он спрашивал.

Я вообще не помнил, где нахожусь.

Правила.

Что-то про правила.

— И какие у тебя правила? — Я попытался сохранить игривый тон.

Теперь, когда выяснилось, что этот ублюдок поехавший не меньше моих братьев — если не больше, — стоило убедиться, что в программу не входят какие-нибудь ебанутые ритуалы или жертвоприношения младенцев.

— Встречаемся только тогда, когда позволяет мой график. И держим всё в строжайшей тайне.

Ага.

Разумеется, первым же делом я собирался позвонить журналистам и слить сенсацию о том, что позволяю агенту ФБР себя трахать.

Насчёт конфиденциальности мы определённо мыслили одинаково.

— Я… я могу. — Я облизнул губы. — Всё, что между нами будет, останется в тайне.

— На четвереньки.

Я подчинился.

Чересчур быстро.

Я понятия не имел, собирается ли он трахнуть меня прямо здесь, на краю поля для гольфа, без смазки, но мне было плевать.

Получить его член в свою задницу внезапно стало вопросом государственной важности.

Том встал позади меня на колени и принялся расстёгивать мои брюки.

— Ты разблокируешь меня. И больше никогда не блокируешь и не играешь со мной в игры.

Стоп.

Чего?

Этот ублюдок сам меня заблокировал после того, как пожирал моё лицо, будто это его любимое блюдо.

Лицемерных козлов я не любил.

— Эй! А как же тот раз, когда ты…

Брюки и трусы сползли до колен, и он схватил мой член у основания, стиснув так сильно, что перед глазами вспыхнули звёзды.

Я рухнул лицом в грёбаную траву, руки бессильно подломились.

Задница по-прежнему торчала в воздухе — голая, — а его рука душила мой член насмерть, не двигаясь ни на миллиметр.

Он снова мучительно сладко сжал меня — будто точно знал, какое давление нужно, — и я почувствовал, как прозрачная жидкость скользит по стволу и между его пальцев.

— Чтобы всё было предельно ясно: я с тобой не торгуюсь, Энцо. Я устанавливаю правила.