Страница 12 из 97
Он коснулся рта, и мой взгляд немедленно сместился к этим пухлым губам. Простое движение, и всё же оно засосало меня в похотливый водоворот до такой степени, что я чуть не раздавил себя насмерть.
Что бы ни промелькнуло в его голове, он решил оставить это при себе. Приятная перемена, если спросите меня.
— Эй, почему ты не отвечал на мои сообщения? — Он нахмурился.
— Заблокировал тебя.
Он надулся.
— Это грубо. Я просто был дружелюбным.
— Ты был назойливым. — Я закончил подход после двенадцати повторов, не своих обычных пятнадцати, осторожно скользя из-под штанги из страха, что меня вырвет. — Но я тебя разблокирую.
— О, да? — Он изогнул бровь. — Что изменилось?
Я достаточно отчаялся, чтобы разрушить твою жизнь, разрушив попутно свою.
Это означало вставить себя в самый глаз дерьмового шторма и разделить хлеб с человеком, который сдирал с людей кожу на жизнь.
— Мне больше не мешает конфликт интересов общаться с тобой.
— О? Чёрт. Я думал, ты плохо делаешь свою работу, раз не смог нас арестовать, но не понял, что тебя уволили.
Его безупречное лицо исказилось искренней заботой. Не, блядь, возможно. Я остановил себя от того, чтобы указать, что я превзошёл все показатели Кодекса совершенства и был, по сути, отличным специальным агентом-руководителем, а не каким-то безмозглым идиотом, перебирающим бумажки.
— Меня не уволили. Мы закрыли дело Ферранте.
Не совсем правда, но её форма. Зик объявил дело практически мёртвым. Эта последняя отчаянная попытка наладить контакт с Энцо заставляла меня хвататься за соломинку.
— Правда? — Он потёр нижнюю губу.
— Правда.
— Ну, ля-ди-да. Сегодня вечером делаю нам фенечки дружбы.
— Валяй. Но если ты дашь мне одну, я, вероятно, попытаюсь придушить тебя ею. — Я одарил его одной из тех глубоких гримас, которые обычно вызывали у меня головную боль.
— У меня всегда была тяга к насилию.
— Ты не выдержишь моей марки жестокости, пацан.
— Проверь меня, — вызвал он.
— Я бы не искушал меня.
Хихикнув про себя, он оглядел меня, останавливаясь на паху. Я переступил, отвечая тем же. Его квадрицепсы были великолепны. Мускулистые, гладкие, глубоко загорелые и со вкусом покрытые татуировками. Очертания члена намекали либо на полустояк, либо на чудовищный вялый член. Мой взгляд вернулся к нему.
Он заметно сглотнул, увлажняя нижнюю губу.
— Понял. Что ж, всё равно… Я, может, и позвоню тебе.
— Я, может, и отвечу.
Он ухмыльнулся. Я — нет.
Энцо вздохнул.
— Ты когда-нибудь улыбаешься, агент Ротвелл?
Вопрос застал меня врасплох. Не только потому, что никому в моей жизни не было дела, кроме бабушки, но и потому, что я никогда не задавался этим вопросом. Я просто… существовал.
В некоторые дни даже это было больше, чем я мог вынести.
— Я улыбаюсь.
— Не поверю, пока не увижу доказательства.
— Ты исключительно раздражающий.
— Ага, ты уже говорил. Но знаешь что? Людям нравлюсь я.
— Кокаин людям тоже нравится. Люди в целом тупы.
Он приложил руку к груди.
— Ты сейчас сравниваешь меня с коксом? Это Rolls-Royce среди наркотиков. Я восприму это как комплимент.
Я не знал, что с собой делать. Не знал, как справляться с его маркой сладости и честности. Особенно учитывая, что я знал: у него есть тёмная сторона.
Остаток тренировки мы провели так: он болтал без умолку, а я пытался успевать — через жимы, приседания и выпады. Всё это время мой член аплодировал стоя телосложению Энцо. Его задница была произведением искусства, пресс — шедевром. А когда он наклонился для глубокой становой тяги, дымка неприкрытой похоти почти задушила меня. Я не узнавал себя в этом поведении. Обычно я не был похотливым. Я был сдержанным, расчётливым и в целом незаинтересованным.
Формирование связи, чтобы заставить его говорить с нами, будет головной болью. В основном потому, что я не мог перестать пялиться на его задницу.
При всех своих сексуальных намёках и фотографиях-приманках, Энцо казался гиперсосредоточенным, когда мы тренировались вместе. По какой-то причине тренировки и чистое питание значили для него больше, чем эстетика, и мне было интересно почему.
Мы закончили десятью минутами планок и скручиваний, прежде чем он удовлетворился. Мы пошли к шкафчикам бок о бок — он тараторил о добавках, которые принимал, я пытался вернуть контроль над своими конечностями. Он как раз заканчивал трещать о своих любимых брендах креатина, когда сказал:
— Знаешь, что ещё мне нужно выяснить? Актив я или пассив
— Прости? — Я остановился перед своим шкафчиком, распахивая его, чтобы достать сумку. Я приму душ дома. Я знал свои пределы, и не было вселенной, в которой я увижу идеальную голую задницу Энцо и не ворвусь в неё. И судя по его солнечной, жаждущей энергии, он бы мне позволил.
— Секс. Странно, что мне двадцать шесть, я, вероятно, гей, и даже не знаю своих предпочтений.
— Ты пассив. — Я захлопнул шкафчик, проводя полотенцем по затылку.
— Откуда ты знаешь?
Потому что я, блядь, актив.
Я никогда в жизни не был пассивом, и этот желторотый пацан не собирался это изменить.
Но и делать такие заявления было не в моём стиле. Обычно я не был самонадеянным, тем более прямолинейным. Энцо вытаскивал из меня сторону, которая мне не нравилась. Импульсивного ублюдка, который просто выпаливал дерьмо, не подумав.
Маленькая часть меня уже смирилась с тем, что я похороню свой член в его заднице, чтобы продвинуть дело. Но я должен был игнорировать эту часть и бороться с ней насмерть, потому что правда была в том, что Энцо Ферранте — это одна осложнение, которое я не мог себе позволить.
— Ты актив? — Он прислонился плечом к моему шкафчику. Его янтарные радужки были странно опьяняющими.
— Ага. — Я бросил полотенце в сумку, застёгивая её.
— Хм. Тогда конечно ты так скажешь. Видимо, придётся попробовать оба варианта и посмотреть самому.
Мне не понравилась эта идея, и не потому, что я ревновал. Насколько я считал его опасным для общества, он также явно был опасен для себя. Он был слишком наивен и доверчив, чтобы его не использовали. Он теребил рукава расстёгнутого худи, полоска кожи мелькала сквозь ткань.
— Погоди, почему ты в худи? — Я прищурился.
— Чем больше я потею, тем больше калорий сжигаю. — Его вылепленные скулы порозовели.
— Ты обычно носишь майки-безрукавки. Демонстрация кожи — это твоя религия. — Мой взгляд медленно скользнул по его телу, пока не остановился на его большой загорелой руке, которой он опирался на мой шкафчик. Его запястье было повёрнуто ко мне. Оно было сильно изуродовано шрамами.
Я схватил его инстинктивно. Он попытался отдёрнуть, но я был быстрее. Я держал его руку в плену, проводя большим пальцем по внутренней стороне запястья. Неровная, бугристая кожа дрожала под моим прикосновением. Розовые отметины, некоторые свежие, некоторые поблёкшие, смотрели на меня в ответ, частично скрытые чернилами. Я никогда не был так близко к нему раньше, никогда не имел возможности увидеть это, но это было там, и выглядело плохо.
На мгновение мир остановился, наклонился на своей оси и вылил всё тёмное дерьмо, которое я запихнул в дальний угол сознания, прямо мне на голову.
Белые пятна замелькали в глазах.
Он, блядь, шутил, что ли?
— Что это? — прорычал я.
Энцо вдохнул, снова пытаясь вырваться. Мои пальцы сомкнулись вокруг его запястья, как тиски.
— Ничего. — Он уставился на меня вызывающе, отказываясь съёживаться. — Это ничего.
— Энцо, не ври мне. Ты поэтому носишь худи? Потому что режешь себя?