Свой остров

И впрямь мои ноги стали понемногу снова обретать силу. Элиас прислал список упражнений йогов, которые он перевел с немецкого, и велел мне их выполнять. Двигать одной стопой, потом другой, в промежутке — глубоко дышать. Не напрягаться, спокойно, излишнее напряжение как раз и было, по мнению Элиаса, причиной моего недуга, потому что в августе, когда я заработал свою болезнь, вода в море еще не была такой холодной. Человек должен знать свой предел, то, что он может, а чего нет. Знание своих возможностей и их разумное расширение — это и есть самое главное в человеческой жизни.

Когда боли уменьшались и болезнь о себе не напоминала, я пробовал учить в постели то, что другие одолевали в Панкраннаской школе. Учитель, старый сюдамеский Прийт, приходил помогать мне. Так, с той болезни, во мне и осталось большое почтение к старым людям — старому доктору, старому учителю и, понятно, старому Элиасу, — почтение, которое живет во мне до сих пор и вдохновило меня самого прожить до старости. У здешних канадских индейцев тоже мнение стариков в большом почете.

Правда, не всегда это мнение верно. Дедушка Аабрам и другие пааделайдские старики полагали, что если будет война, то начнется она между Россией и Германией. Не зря же бароны тут, на границе, уже в мирное время пытаются закрепиться. Но война разыгралась в такой дали, на другом краю необъятной России. Поначалу нас эта война не очень трогала, мужчин на войну не брали, пааделайдские камневозы были как бы наполовину казенными рабочими. Так как сам царь и великие князья по его примеру грозились даже не ружьями, а одними шапками закидать японских макак и скинуть их в море, то эти миллионы шапкобросателей было легче находить поблизости, чем везти их отсюда, с западной границы. Но если бы война даже ближе шла, и тогда бы пааделайдских мужиков не сразу под ружье взяли, потому что требовались камни для строительства молов, на которые крепились тросами военные корабли, прежде чем отослать их через полсвета, чтобы макаки в Цусимском проливе отправили их на дно.

И революционные волны, которые последовали за военным поражением России, поначалу, казалось, не затронули Пааделайд. Пастор Халлер потому убрал из Панкранна старого Элиаса и выслал его в Россию, что он по-другому, чем сам Халлер, толковал Библию, делал другой упор на библейских словах и псалмах. Старый Элиас никаким революционером, ниспровергателем государства не был. Он не верил даже столько в Российскую империю, чтобы надо было тратить усилия и проливать кровь на ее низвержение. Главной заботой Элиаса было: увезти своих родичей из этого государства как можно дальше. И хотя он часто повторял библейское изречение, что скорее верблюд пройдет сквозь игольное ушко, чем богатый в рай попадет, сам он бедным не был, да и мы здесь, на Пааделайде, в сравнении с сааремаасцами не были бедняками. Почти у каждой семьи лежали деньги в казне и золото было в чулке припрятано. Не могли же бедные люди думать о выкупе своего острова. Только бы Маак продал! По сравнению с Лахтевахеской деревней мы были богатыми, а так как ходили разговоры, что социалисты, эти главные революционеры, собирались делить имущество между всеми поровну, то мы немного даже боялись революции. Против Маака мы пошли бы и на революцию, но если те, кто беднее нас — а их на Сааремаа было в десятки раз больше — отобрали бы наши парусники, то мы бы боялись, что каждая новая революционная волна, которая поднимала бедных против богатых, прокатится и по нашему острову.

По мере того как у царя ухудшались дела в войне с микадо, к моим ногам возвращалось здоровье. В конце июля японцы потопили флот Российской империи, а к Иванову дню я был уже на своих ногах, никакой хвори в них не ощущал. Но о том, чтобы идти в половинщики или даже коком на «Свой остров», об этом теперь, понятно, не могло быть и речи. К тому же Яагуп так повел дела, что «Свой остров» и «Кукушка» образовали одно судовое общество. Яагуп и Гаабрель, загрузив свой парусник, помогали отцу и Пярни нагружать «Свой остров». Вместе плыли в Виндаву, Яагуп нанимал в порту четырех тачечников, которые и разгружали суда, нашим мужикам на разгрузке оставалось лишь поднимать камни из трюма на палубу. Тачечники получали прилично за сдельную работу — Яагуп сам умел зарабатывать и не скупился другим платить. Складывать камни по мерам уже не требовалось, валили просто в кучу, потому что еще с весны при первом рейсе на груженых судах краской была сделана отметина, которая показывала покупщикам, что обмана с грузом нет.

В разгар сенокоса — женщины были как раз на лугу в Хейналайу — «Кукушка» и «Свой остров» встали на якорь в Пааделайдской бухте. Я был дома один, в Хейналайу меня из-за ног все же не взяли, и теперь компании у меня хватало, потому что суда не спешили загружаться камнями. Оказывается, во многих городах Латвии рабочие объявили забастовку, требуют восьмичасового рабочего дня, большей зарплаты и республики, и крестьяне поднялись на помещиков и взяли господ прямо-таки в клещи. Нашим мужикам пришлось покрутиться, чтобы избавиться в Либаве от камней. Тачечники на работу не вышли, пусть бы даже вместо камней надо было перевозить золотые слитки. Пришлось мужикам по старинке брать в руки тачки. Чуть было не получили по шее — штрейкбрехеры. Кое-как по ночам тайком разгрузились и так же полутайно ранним утром отчалили.

Когда полтора года назад в десяти или более того тысячах верст от Пааделайда к восходу солнца началась война, нас она тут, на западных границах, почти не коснулась, разве что в Риге, Либаве и Виндаве чувствительно поднялась на камень цена. Когда царских генералов побили, Яагуп посмеивался — поделом! Гордыня всегда дерет нос перед своим концом. И чем больше обессилевала царская власть, тем больше убывала и власть царских прислужников, местных кордонщиков, баронов, пасторов и попов. Кордонщики здорово поджали хвосты. Да и баронская спесь немного спала; когда отец и дедушка Аабрам пришли в очередной раз в мызу по делам выкупа Пааделайда, барон Маак провел их через парадную к себе в кабинет и уже в открытую не отказал — дескать, ему надо посоветоваться в городе со своим адвокатом.

— Нет, Маак не продаст! — решил Яагуп. — Хитрая лиса, хочет выиграть время, спутать следы. Продал бы, если бы верил русскому царю, но Маак верит в немецкого императора, а у того крепко вожжи в руках. Маак радуется, что япошки помолотили русского Николая, и ждет, когда сюда дойдет власть Вильгельма.