Свой остров

Если другие мужики не решались показываться в Либаве и Риге, Яагуп с Гаабрелем взялись вновь шнырять на «Кукушке» между сааремааскими рифами и латышскими портами. Была забастовка в Либаве, они везли камни в Ригу, бастовали в Риге, Яагуп и Гаабрель направлялись в Виндаву. Наряду с забастовками и поджогами мыз потихоньку и работали, потому как долго ли будешь бастовать на голодный желудок. «Кукушка» приносила пааделайдцам вести о делах на свете. Конечно, пааделайдцы и сами читали газеты и приложения, но разве им всегда можно верить, мало что понапишут. Одно казалось все же истинно — и по газетам, и по рассказам Яагупа — то, что между Россией и Японией заключили мир. Японии это, может, и принесло покой, но вся Россия, особенно ее большие города, была полна тревоги. На Пааделайде только и ждали новостей, которые приносили газеты и «Кукушка». Наведывались в деревню и в Панкранна, чтобы услышать, что там деется на свете. Из Таллина в Лахтевахе вернулся местный плотник со страшной вестью: на Новом рынке в Таллине с ходу убили почти пятьдесят человек — солдатам было приказано дать несколько залпов по демонстрантам — как траву покосили. А на следующий день непонятное сообщение: царь даровал Манифест. Свобода собраний, свобода посылать своих народных депутатов царю в советники и еще сто таких же свобод, половина из них даже с иностранными названиями, как и сам Манифест. Как свести эти два события — расстрел на Новом рынке и последовавший за ним Манифест, — осталось для Пааделайда загадкой. Яагуп, у которого была привычка надо всем смеяться, сказал, что тот, кто хочет понять, что такое Манифест, пусть прочтет в школьной хрестоматии серенаду, которую волк поет козе:

Идем, идем со мною, козочка,

сошью тебе я башмачки,

красно-красны каблучки,

шелком шиты ремешки.

Можно прочитать и слова птички, которыми она предостерегает козочку:

Ты не слушай злого волка,

в его лапах жить недолго.

Своя шкура — башмачки,

свои жилы — ремешки шелковые...

Манифест — это и есть та самая волчья любовная песенка. Вечером палят винтовки, а наутро — Манифест, может и наоборот случиться: вечером — серенада, а утром стреляют винтовки.

На этот раз отец и впрямь рассердился на Яагупа. Как смеет Яагуп, молодой парень, который едва из скорлупы вылупился, так издеваться над царским словом! Чего ему не хватает! Другое дело, если бы его забрили в солдаты или он оказался инвалидом войны! Но даже инвалиды не смеются так над царским словом, как он, здоровый, молодой мужик!

Когда Манифест напечатали в газетах, отец основательно изучил его и созвал в школу пааделайдцев. Провели собрание и решили, что теперь Маак

должен

отдать им Пааделайд, и не смеет требовать за него никакой цены, это должно свершиться безвозмездно. Выбрали посланцев, которые должны были сообщить барону решение собрания. Отца, дедушку Аабрама и еще четырех мужиков, которые, как только Маак объявится в мызе, все передадут. Но Маак больше в Лахтевахе не показывался, а управляющий, которому мужики выложили свое требование, только руками развел. Ему было велено выкопать картофель на мызных полях, вспахать жнивье и выплатить батракам жалованье. Выслушивать требование пааделайдцев и здешних арендаторов — дело самого господина.

Тогда мужики решили по очереди дежурить в мызе, чтобы, как только объявится Маак, сунуть ему под нос решение собрания. Но барон не появился. Поговаривали, что он со всем семейством отправился в Ригу, а оттуда и вовсе укатил в Германию. Единственное, что наши мужики, дожидаясь барона, принесли из мызы, так это две песенки. Одну из них я помню до сих пор:

Отречемся от старого мира!

Отряхнем его прах с наших ног!

Нам не нужно златого кумира!

Ненавистен нам царский чертог!

И тут однажды в Панкранна вернулся старый Элиас.

Годы в Пскове его не изменили. Отсюда он уехал на перекладных, со швейной машинкой, двумя кожаными чемоданами, такой же несломленный он и вернулся. Седее прежнего не стал и не мог стать — и раньше был седой как лунь. На другой день он уже был на Пааделайде, и Пиксы и Ряхки собрались у нас в доме. Элиас обрадовался, что ко мне вернулось здоровье, привез мне от

матери

поклон — да, он заходил в городе к Рахели, он отыскал ее по письму, и дал понять, что не считает грехом, что поддерживал Рахель, когда она после того, как ее бросил Высоцкий, испытывала горькую нужду.

В комнате наступило молчание. В душе у меня все смешалось — и ненависть и любовь. У отца и Лены вытянулись лица, бабушка Лесбет и дедушка Аабрам слушали затаив дыхание. Яагуп усмехался, остальные ни слова не проронили.

Молчание продолжалось недолго. Важнее Рахели было то, что станется с нами самими.

— Что ты думаешь о Манифесте? — спросил отец. — В народе поют песенку, что бары умирают, мызы сгорают, а землю и море нам оставляют. Даже на Сааремаа, говорят, кое к какому мызскому сараю подпустили красного петуха.

— Благодаря Манифесту я и вернулся. Но недолго этот праздник продлится. У царя власти хватает. Надо нам всем, пока еще не поздно, уходить отсюда.

— А если объявят республику?

— Кто объявит? А если и случится такое, то у российского президента скоро будет еще большая власть, чем у бывшего царя. Русский народ никогда не знал свободы, простой люд никогда не выбирал своих правителей. Корни свободы захирели в душе народа. Как и животное, которое долго ходило в ярме, народ после встряски вернется в прежние ясли, к прежнему ярму, и станет дожидаться, когда его снова привяжут на цепь. Русский народ — хороший народ — в этом я сам убедился, и под умным царем, или как хочешь его назови, русские могут совершить еще великие дела. Но зерно свободы в его душе убито. Свобода в его сердце стала могильной землей. Кто возьмется эту свободу возделывать, искровенит свои руки, может занедужить и столбняком, особо если он другого рода-племени. Чем раньше мы уедем отсюда, тем лучше. Сейчас еще есть время, и у вас имеются парусники — скоро, может, никуда уже не вырвешься.