Свой остров

КОГДА У СТРАННИКА СПРОШУ...

Триммер Эрик Каннь укладывал вещи. Двое подштанников, три рубашки. Для матери — скатерть, несколько полотенец и разная дешевая мелочь. Для Мартина приобретенный за четыре шиллинга в антиквариате толстый «The Famous Doctors». Знать бы, что сойдет с парохода уже в этом рейсе, мог бы купить еще и пару галстуков брату. В другом в чем приходилось быть бережливым, и без того потратился на разные пустяки, останется ли по приезде в Таллин хотя бы четырнадцать тысяч. Много ли на них научишься?

В общем, он был все же уверен в себе и не терял надежды. Сила критики? Ах, Юрис мог что угодно говорить!

Эрик знал, что и ему в жизни определено выполнить свою роль, какой бы малой она ни была. Тот, кто хочет изменить мир, должен начинать с себя. Он пришел к такому решению и верил, что с этого пути его никто не собьет. С экипажем «Капеллы» забастовку не устроишь. Половина этих людей не могла справиться со своей жизнью, нужда вынудила их уйти в море. Лишь после того как общество воспитает более совершенного человека, можно будет надеяться, что люди станут смелее выступать за свои права, если только это еще понадобится, потому что и Рейн Юрис будет воспитываться в новой эстонской школе. И, возможно, однажды проявит к рабочим больше человечности, чем отец.

А Мартин? Юрис свалил их обоих в один котел. Мартина Эрик уважал, хотя в их отношениях и существовало всегда подспудно зернышко скрытого протеста против неоспоримого авторитета брата. Теперь, когда он и Мартин были возведены в один ранг, смягчилось и пренебрежение Юриса.

Кээрд потел над письмом. Общественный Деятель лежал на койке и грустно смотрел на сборы Эрика. Наступит осень... В мяндвереском просветительском обществе «Тяхт» начнется интенсивная жизнь. Сценические репетиции, хоровые спевки и выступления духового оркестра, курсы библиотечного общества, все то, от чего он сейчас вынужден оставаться в стороне. Явно почувствуют его отсутствие, возможно, не раз с сожалением вспомнят имя Валентина Мейера. Он был человеком, который всегда услужливо прикладывал ко всему свои руки, какое бы там мероприятие ни было, кто не заботился о почете и репутации, а трудился во славу идеи. Лишь отец не понимал его. Да, старик все еще не образумился. Пусть, мол, сын перестанет хрюкать во славу общества, как он грубо выразился в письме. У Маары два теленка, свинью зарезали, картошка растет хорошая. Пусть возвращается домой и принимается за работу, не то хозяйство перейдет к сестре. Ах, пускай отдает это хозяйство, не нужны ему эти шесть жалких лофштелей земли, три коровьих хвоста и два грязных поросенка! Театральное искусство и коровья подстилка — разве можно сравнивать! Пусть Тийна принимает на себя хозяйство, бог с ней, пускай выходит замуж и рожает детей. В следующем месяце он получит своего итальянца — в перламутре, четыре регистра, сто двадцать басов, звук как серебро. «Mio ami»...

Праздники, свадьбы, крестины, в городе найдет работу, музыку его запишут на граммофонные пластинки, а там будет видно, — может, и на радио... А чего такого невозможного?

Он поднялся. Анупыльд смонтировал свой приемник над койкой — он спал наверху. Аккумулятор и батарейки были прикреплены к потолку. Аппарат, конечно, работал лучше всего под приглядом самого мастера, других не слушался.

Кээрд как раз дописал половину хорошей фразы в письме: «У меня не такое сердце, чтобы с братом, своим родным братом...» Резкий свист в радиоприемнике просверлил голову. К счастью, пришел Анупыльд, снял треск и отыскал в эфире музыку, он знал вкусы Общественного Деятеля.

— Чертов придурок! — ругнулся Кээрд вдогонку. — Видит же, что у меня умственная работа. Сделай еще потише, ах, нервы ни к черту!

Общественный Деятель отодвинулся подальше, Анупыльд покрутил ручку, музыка совсем стихла.

Но тут с трапа донесся голос стюарда:

— Так, значит, я вор! Черт возьми, выходит, что я вор! Это мы еще посмотрим, бывало, что бедный и в суде находил правду!

Двери с грохотом распахнулись, и человек в белом кителе ввалился в кубрик. Размахивал руками, кричал:

— Это я-то вор! Мы еще посмотрим, черт возьми! Адвокаты не только для господ. Ну, скажи, что я у тебя украл? — И он остановился перед Кээрдом. — Скажи, хоть один грош я тебе задолжал? Чего пялишься, говори! Когда это я отложил из твоих съестных денег, когда ты лакал бурду?

— Чего ты несешь? Что, кок огрел тебя по голове поварешкой?

— По голове — смотри, как бы я тебе не двинул по морде! Черт возьми, обзывать людей ворами!

— Ты что, свихнулся? — возмутился Общественный Деятель. — Кто это тебя вором обзывает?

— Обзывают, — стюард брезгливо отмахнулся, — ангелы какие, живут в тиши, в зазвездном мире и не знают, что на судне происходит! Каждая чайка на мачте вопит: стюард отрывает себе от чужих харчей, стюард кормит людей бурдой, стюард пьет со снабженцем в Ньюпорте, стюард водит на пароход баб, стюард платит с чужих денег свои долговые проценты, у стюарда счета не в порядке. Они тут, смотри-ка, вчетвером, музыка, один письмо пишет, другой вещи укладывает. У меня тоже вещи уложены, кому охота оставаться на этом корыте... Брат капитана и вор уйдут вместе. — Он уселся на край койки и сделал вид, будто весело смеется. — Черт возьми, вот так смех.

До мужиков стало доходить, они уставились друг на друга, лишь Анупыльд, человек новый, в предчувствии бури примирительно улыбнулся и сделал радио чуть громче.

— Ну и какой же у тебя навар получился? — спросил Кээрд.

Стюард обвел всех презрительным взглядом, ухмыльнулся, нервно набил трубку и снова ухмыльнулся.

— Так сколько же ты прикарманил? — И Общественный Деятель, который обычно не любил ссор, поднялся с места. — Теперь ясно, куда деньги идут. На других судах на еду уходит три тысячи триста. Была бы еще еда! У норвежцев берут задаром треску, мясо увидишь разве что в Англии, черт возьми, кто же это здесь тюлень! На что тут еще жить или аккордеон покупать, если у тебя каждый месяц по триста марок кто-то из кармана тащит...

С десяти человек три тысячи, с двадцати — шесть тысяч в месяц. Это, правда, были не капитанские миллионы, но миллион сам по себе — слишком большая сумма.

Общественный Деятель никогда не видел таких денег, миллион ему трудно было даже вообразить, и поэтому озлобление, которое возникало по отношению к миллионеру, оставалось каким-то неопределенным, с оттенком какого-то почтения. Миллионер — это было

нечто

, стюард же был никем, такой же, как и все, и если еще он начнет обирать тебя... Нет, у него, Общественного Деятеля, куда какое долгое терпение, но такое свинство...