Свой остров

— Я все время понемногу приглядывался к тебе, и сдается мне, что ты еще совсем ребенок. Нет у тебя ни хребта, ни глаз. Схватили в России между штабелями досок — и хрясь, позвоночник едва не переломился. Но разве мало у них в России поджигали складов! Откуда они могли знать, с какими мыслями ты там разгуливал? Что твой отец, твой и мой, был коммунист и расстрелян?! А Англия? Ты увидел десяток шахтеров и одного уставившегося в небо учителя — и уже гнешься перед Западом. А Индия — этот «самый дорогой и крупный бриллиант в английской короне», — ты знаешь, в какой там бедности живут люди?! Вчера твой курс был ост, сегодня — вест, завтра — норд-ост, а послезавтра — зюйд-вест.

Эрик кусал губы, Юрис же продолжал:

— Откуда ветер, оттуда и настроение. И при этом вы с Мартином считаете себя пророками. А пророк — это все равно что ружье, которое всегда стреляет мимо цели, или компас, который показывает ложный курс. Можно целиться очень даже хорошо и все равно промахнуться, потому что на компасе жизни нет ни норда, ни веста, ни добра, ни зла. Жизнь — это игра, а пророк принимает вещи всерьез, и потому он лжет. Все — игра, пустая игра. Разве не все равно, честный ты человек или обманщик, одинаково можешь вылететь в трубу или стать богатым и знаменитым. Все равно, Христос ты или разбойник, если на роду тебе написано, то и будешь висеть на кресте — в одиночку или с кем-нибудь рядом. Миллионеры — ты должен бы знать, как кое-кто из них разбогател. Ты, конечно, слышал, каким образом я добыл свои деньги, но я не считаю, что ты со своей «честностью» из-за этого в чем-то лучше меня, так же как не чувствую, что я добродетельнее какого-нибудь миллионера. Слабее, да — мои игровые возможности куда меньше, чем у миллионера.

Сейчас я морской извозчик. Работа однообразная, надоедливая. Если бы я, бывший побирушка, принимал все близко к сердцу, я в том же рейсе остался бы в России. Вместе с пароходом. Почему я должен быть тут эксплуататором своего брата, проклятым кровопийцей, буржуем? Там я бы был капитаном, честным капитаном, и ни у кого не было бы права смотреть свысока и на Рози. Люди должны сами выбирать себе место под солнцем: назад домой, на ост или вест... Но я не принимаю все близко к сердцу, не принимаю слишком серьезно. Может, вскоре тоже окажусь в Таллине, там дела поинтересней. Ты говоришь, что жизнь и человек — это свято, — слова пророка! В природе смерть и тлен тоже святы. А почему только смерть и тлен, почему не могут быть святы пароход, вода, доски, соль, винтовочная пуля, пушка и петля. Ведь есть же святые коровы и быки, святые Магдалины. Но если все святые, то какой смысл в этом слове?

Он взял с полки урну и продолжал:

— Разве это вещество — я не знаю, какой формулой записали бы его химики, — было лучше тогда, когда оно находилось еще в костях чифа и помогало старику носить его огромное пивное брюхо? Живой хочет жить, мертвый желает быть мертвым. Попробуй-ка из этого пепла сотворить человека! Если эту золу разбросать на поле, может, она обернулась бы картофелем, который угодил бы в суп, а теперь придется эту химию выбросить в море, и там она растворится. И этому было имя Пээтер Миккау. Через год никто о нем не вспомнит. И ты, начинающий пророк, говоришь, что жизнь — эту игру — надо принимать всерьез, и при этом еще нельзя смеяться...

Он посмотрел на часы — одиннадцать.

— Ну, пророк, больно я тебя стукнул? Слышал ты рассказ о том, как на Сааремаа, в деревне Кунингусте, два брата, Пауль и Юхан, ремонтируя драночную крышу, рассорились? Не слышал? Из-за поросят. Понятно, поросята были не на крыше, а бегали по двору, пестрые такие. Пауль, сидевший на крыше, сказал, что этих пестряков наделал отисский хряк. Юхан, тоже на крыше, возразил, что нет, он твердо знает, что они от тууликовского белого хряка, что пестрота на поросятах — от матерей, наследственность. Пауль: отисский хряк. Юхан: наследственность.

И пошла перепалка. Пауль, старший брат — и не какой-нибудь полубрат, не выдержал и двинул Юхана деревянным молотком по башке. У Юхана — кровь из головы, подал на Пауля в суд. Судья спрашивает у Пауля: почему ты, Пауль, своего брата Юхана ударил молотком? Пауль в ответ: дело-то свойское, ничего другого под рукой не оказалось, хватит и молотка, чтобы братьям между собой разобраться.

Ты не смеешься. Я слышал этот рассказ, еще когда ходил попрошайничать. Тогда я не умел смеяться, а теперь смеюсь. Над братьями, полубратьями, над тобой и над собой.

Он снова глянул на часы.

— Днем были в четырехстах восьмидесяти милях от Шетландских островов — одиннадцать раз по одиннадцать — сто двадцать одну милю приплюсовать. Северное море есть Северное море, не все ли равно где. Начинай тут еще церемониться, достаточно топали.

Он смел отдельные пепелинки, упавшие на стол, в урну.

— Ну, пойдем, — хлопнул он по плечу Эрика.

Они направились к подветренному борту. Была уже ночь.

Огни «Капеллы», казалось, были единственными среди безбрежного темного океана. Юрис снял с урны крышку и, постукивая о талреп, вытряхнул пепел. Его было не так уж и мало, задувший из-за камбуза ветер швырнул Эрику в глаза пылинки.

— Ты смотри, какие шутки напоследок выкидывает чиф с кочегаром.

Затем и урна шлепнулась в воду, и «Капелла», вздымаясь и опускаясь на длинных волнах, спешила под стук двигателя дальше — с ровным спокойным шумом от ударов винта и вихрившейся по бокам судна воды. Пароход слушался живого слова, мертвые ему были нипочем:

— Значит, хочешь учителем стать. Попробуй, так и быть. В Лёдингене сойдешь на берег, но до тех пор отстоишь вахты и будешь получать зарплату. Всего доброго.

Юрис отправился в штурманскую и пометил курс крестиком. Затем велел записать в вахтенном журнале, где и в каком месте исполнено завещание чифа. и все же Юрис не был столь спокойным, как могло показаться внешне и по тому, как он держался перед Эриком.

Есть вещи, над которыми не смеются... Он взял с полки фотографию маленького Рейна. Перед этим он убрал ее со стола, не хотел, чтобы брат видел, жены возле сына уже не было. Рейно, Рейно... толстые пальцы Юриса дрожали, когда он ласково гладил фотографию сына.