Свой остров

— Искусство ресторации и искусство живописи... да и наша литература не бог весть как далеко ушла. Не написано ни одного настоящего криминального романа, хотя по кражам, убийствам и преступлениям мы среди других культурных народов находимся не на последнем месте. Не можем мы также похвастаться продукцией и сбытом и наших любовных и приключенческих романов. У нас, правда, выходит ежемесячный журнал «Судоходство и рыболовство», но попробуй отыщи какой-нибудь журнал для дам, а может, и для мужчин, а тем не менее они могли бы распространяться в десятках тысяч экземпляров. Как видишь, молодой человек, это целина, которая ждет приложения рук и ротационных машин, до сих пор она возделывается у нас сохой и гусиным пером.

И наконец, наша высшего сорта художественная литература тоже не достигла вершин. Ты читал эти вещи... — Он указал на книги — Юрис выписал себе все, что было издано в тысяча девятьсот двадцать седьмом году. — Ни одну из этих книг особо не выделишь. Деревенская и поселковая среда, жалкие хибары, жизнь добытчиков торфа, один хуторянин дерется с другим, читает Библию и избивает собаку соседа. Чтиво для рабов. А ведь мы живем в свободной, независимой Эстонии! До тех пор пока мы не заведем свое дворянское сословие, литература должна бы обогащать нашу жизнь. Ол-райт — графы были чужих кровей, из-за нового менталитета их можно на первых порах исключить из игры, — но ведь у нас были Лембиту, Сигтуна и другие предводители и старейшины и великие сражения. Вот это было время: эстонцы колотили шведов — нашим ребятам подобные истории пришлись бы по нраву. Народ изучает историю, и дух свободы крепнет!

Что ты думаешь, если мы с тобой отмочим такую штуку? Жаль, я уже старый, гимназического образования нет, в педагогический меня не примут. Но я попытаюсь по возможности помочь тебе другим путем... Хороший ресторанчик — в самом деле, народ наш ест и пьет еще очень примитивно. Если время будет и денег хватит, открою кинотеатр и позабочусь, чтобы на книжный рынок поступала достойная литература. Не бойся, писателя из меня не получится, достаточно того, если куплю бумагу и велю напечатать на ней что-нибудь стоящее. А ты в школе будешь читать детям эти напечатанные мною книги, будете ходить в мое кино, и если мы с тобой таким образом взрастим одного поля людей, пусть тогда Мартин попробует свершить свою революцию!

Эрику стало жарко. Пусть Юрис смеется над ним и Мартином, высмеивает бескультурье, кино и кабаки — развод явно подействовал на него, — Эрик пытался понять своего брата. Но когда Юрис стал пошло издеваться над его новой мечтой, учительской профессией, у него перехватило горло.

— Есть вещи, над которыми не смеются! — сказал Эрик и посмотрел на брата убежденным открытым взглядом.

— Ого, что же это за вещи, над которыми нельзя и посмеяться? Ведь смех — это здоровье, — улыбнулся Юрис.

Открылась дверь, и вошла Рози. Черные волосы девушки доходили почти до плеч, она была в ярко-желтом, в канарейках, утреннем халате. Рози подмигнула Эрику, уселась на софу и закурила длинную сигарету.

Юрис разглядывал Эрика, как некое подопытное животное. Эрик часто дышал, перебирал пальцами, руки искали на столе какую-то опору, и слова, которые он хотел произнести, застряли в горле.

— Ну, что там тебя гнетет? Первое декабря — смерть старика, или влюбился в Ньюпорте в какую-нибудь леди, и теперь сердце не находит покоя. Да-да, действительно, есть вещи, над которыми нельзя смеяться, особенно когда тебе девятнадцать. Верность до гроба и после смерти, бог и загробная жизнь, блуждание душ, оккультизм и первый триппер. Или, может, открыл новую философскую систему и станешь теперь прививать ее детям...

Капитан поднялся, подошел к Рози и потрепал ее по щеке.

— Красивая, правда? — спросил он, обращаясь к Эрику. — Если бы старый Каннь бывал в Англии, то можно было бы подумать, что почти кровная наша сестра.

К счастью, мысли Эрика были уже обращены к Лине и к Хайду Падфильду, и у него уже не было желания, как тогда, зимой, прокричать в лицо Юрису то, что он думает о нем.

— Только такой, как ты... подобный тебе несчастный человек может топтать все ценности... лишь у таких, как ты, нет ничего святого в жизни...

Усмешка сошла с лица капитана, в салоне наступило долгое молчание. Рози продолжала курить и следила за выражением лиц мужчин. Волоски электрической лампочки накалялись и почти тут же краснели, в зависимости от того, работала рулевая машина или останавливалась. Порожняя «Капелла» не хотела слушаться руля, в этом смысле ремонт в доке ничего не дал.

— Так, так, ты считаешь меня несчастным человеком, — сказал наконец капитан. — Что ж, тут я ничего не могу возразить. Но что касается того, что ты хочешь отыскать что-то святое в этой жизни и в самом человеке, то я думаю, что ты возжелал быть умнее природы. Может быть, ты и умнее, ведь все относительно, однако мне, как человеку жалкому, все кажется наоборот. К тому же я могу твоими словами утвердить и свою позицию. Ты говоришь, что жизнь и человек — это свято? Ты считаешь, что я несчастный, но я все же человек, и тем самым лично я, так же как и мое несчастье и моя жизнь — святы. И не хочешь ли ты послушать, что

святой человек

думает о жизни и человеческой святости?..

Юрис прошелся взад-вперед по салону. Затем долгим взглядом посмотрел на своего кровного брата.

— Ты, Эрик, еще очень молод, — в его спокойном голосе больше не было насмешки, — и у тебя свои мысли о жизни. Ты окончил гимназию, и у тебя умный брат. У меня образование всего ничего, в морском училище философии не изучают, а только судовождение. Однако я старше тебя на пятнадцать лет и все это время жил в основном с открытыми глазами. Я не верю, что человек когда-нибудь станет совершеннее, но, наверное, он все же поумнеет. Ты уверен, что я несчастный человек. Не стану спорить с тобой, однако полагаю, что тебе не мешало бы разок послушать, что я думаю о тебе. Ты хочешь сойти с парохода, может, и я повернусь к морю спиной, и неизвестно, когда мы еще увидимся друг с другом. Так что, может, поговорим хоть раз как брат с братом.

— Конечно, поговорим, — запинаясь сказал Эрик и мельком глянул в сторону Рози.