Свой остров

В тот раз в Строоме у меня появилась странная мысль, но я не сказала тебе о ней. Когда ты лежал, положив голову мне на колени, устремив радостно ввысь, к маковкам сосен, голубые глаза, а я перебирала пальцами светлые пряди твоих волос, то голова твоя была такой нежной и теплой... как у ребенка. И удивительно, я не думала тогда о нашем ребенке, я представляла своим ребенком тебя. Теперь, когда я знаю, что никогда не стану твоей женой, это делает меня счастливой. Я чувствую: частица меня останется в тебе, будет жить вечно, потому что ты сильный. Ведь ты сильный, Эрик!

Да, Эрик, я, наверное, больше не увижу тебя. Однажды, когда я отдыхала под деревом, я отчетливо это поняла. Все вдруг стало другим — деревья, трава, небо, такими я раньше не знала их. Ты говоришь, чтобы я не смела столько думать о смерти. Но я увидела ее в глазах доктора, когда он, ободряя, похлопал меня по плечу. Я не боюсь. Я поговорила со своим богом и успокоилась».

«Скоро раздастся гонг на ужин. Я теперь в другой, так называемой комнате больных. У меня немного мокрота, поэтому. Тут гораздо красивей, и еда получше, и вообще тише. Твоего деревянного идола я всегда держу в изголовье. Не беспокойся только, Эрик, со мной ведь ничего особого не случится. Ах да, эта обсаженная березами дорога, о которой я тебе писала, ведет на старое мызское кладбище. Я уже несколько раз прошлась по этой дороге. Хорошо сознавать, что где-то на свете существуешь ты. Любимый.

Эрик, Эрик! Ты не должен так говорить и мучить меня! Ты не должен связывать свою жизнь со мной. Должен взять себе в жены здоровую и жизнерадостную девушку. Неужели ты думаешь, что мне не бывает тяжело. И все же лучше, что я не стала твоей. Мы бы никогда не смогли иметь детей. Я ведь не говорила тебе. Ты знаешь, что мой отец пил. Но если бы только это. Он умер от белой горячки, и к концу жизни к этому прибавились еще приступы эпилепсии. Два моих брата умерли сразу после рождения. Я умру теперь. Так лучше, и ты не должен печалиться».

«Сегодня доктор сказал, что я могла бы некоторое время побыть дома. Здесь понимают, что это означает. Придется идти. Вчера ходила еще в лес. Все новое и бесконечно прекрасное. Потрогала все руками — деревья, траву, землю и цветы. Это как бы великое причастие. Я так много с тобой говорила, что теперь ты ходишь повсюду рядом со мной, в ярком солнечном освещении. Пусть все у тебя будет хорошо, Эрик...»

Из глаз Эрика скатились слезы. Он сложил письма в большой конверт, в котором хранил извещение о смерти Лины — вырезку из газеты «Ваба Рахвас».

Эрик поднялся, надел пиджак получше. В конце августа Таллинский педагогический институт устраивает для поступающих конкурсные экзамены. Того времени, когда судно однажды вернется из России, не дождешься. Хотя об уходе нужно объявить за две недели, а вдруг старый разрешит уже сейчас вернуться в Таллин. Раньше Эрик проявлял к брату почтение, теперь этого больше не было.

— Ну? — спросил капитан и долгим взглядом уставился на него.

У Эрика была заготовлена фраза.

— Так, так, — произнес капитан. — Когда-то мы были на «ты». Или за это время ты получил новые нелестные сведения о своем родиче? Ну, садись, давай поговорим.

Эрик сел, однако выполнить другую половину приказания — поговорить — оказалось не столь легко. Он отметил, что на полках салона появилось много новой литературы.

Какое-то время сидели молча.

— И почему же ты уходишь? Маленькая зарплата, да?

— Не в этом дело...

— Как? А чего тогда бастуешь? Эксплуатация — это не шутка. Значит, поедешь в Эстонию и попытаешься проникнуть через колючую проволоку?

Эрик ничего не ответил. Теребил пальцы, сжимал их. Хотя после вахт он хорошо вымыл руки, все же на костяшках пальцев оставалась въевшаяся угольная пыль.

— У английского учителя побывал? — начал Юрис с другого конца.

— Был.

— Ну и как?

— Человек приветливый.

— И в школу заходил? Как там, ученики знали, где находится Эстония?

— Еврей знал.

— Еврей-то, конечно, знал, — засмеялся капитан. — Гешефт. Англичане воюют, враждуют? Полмира в руках, где им запомнить этот крохотный народишко на берегу Балтийского моря.

Эрик поблагодарил за предоставленный свободный день. Учитель английской начальной школы Джон Падфильд жил богато. Уютная квартира, своя машина, вечером он отвез на ней Эрика в район доков.

— Ты смотри, как у тебя идут дела в Англии, скоро поедешь на аудиенцию к самой королеве, и вдруг вздумал сойти с парохода, — поддел капитан.

Юрис некоторое время разглядывал Эрика, затем уголки его губ скривились в усмешке.

— А теперь и сам в учителя подаешься. Что же с революцией будет?

Эрик промолчал.

— Мартину-то хоть написал о своих планах? Что он об этом думает?

— А ему какое дело?

— Как это — какое дело? Братья, идейные сообщники. А то получится, что ты будешь учить одному, а Мартин своей революцией все перевернет с ног на голову.

Двигатель постукивал, плюшевые занавески на окнах пошевеливались. Погромыхивала рулевая машина, слышались шаги штурмана. Время от времени он останавливался у них над головой, затем снова начинал топать из конца в конец по мостику.

Глаза у Юриса были прикрыты, казалось, что он дремлет. Затем, не поднимая век, он начал тихонько смеяться.

— Учителем... учителем... Ну что же. И без того во многом отстали от Западной Европы. По Англии это мало видно, тут больше исподтишка ведут свои дела. Потерпи еще, пока сделаем рейс во Францию, будет что в Эстонии рассказать.

Искусство... любовное искусство — наш обычный человек занимается любовью пошло, как скотина. О да, исключения, конечно, есть. Искусство кино — какое у нас кино, у нас не осмеливаются и завозить такие фильмы, которыми наслаждаются во Франции. Ресторанное искусство? По количеству их мы, конечно, шагнули далеко, но качественно пока еще здорово отстаем. Насколько мне известно, в Таллине нет ни одного фешенебельного ресторана. Это же просто скандал!

Юрис прислонился своим массивным затылком к спинке софы.