Свой остров

ЛИНА

Длинная, ленивая волна Атлантики набирала силу на северо-западе, накатывалась от Гренландии или Ньюфаундлендских островов. «Капелла» шла порожняком и выступала высоко над водой. После дока она словно помолодела. Два синих круга на трубе были закрашены, котлы не протекали, пар держать было легче. Ребята говорили, что мадам дозволила навести на себя красоту.

Хотя в общем-то розового настроения у экипажа не было. Юрис выкинул неслыханную штуку.

Дело было настолько странным, что и говорить о нем не знали как. Старый Мынту был преисполнен негодования. Кээрда охватило чувство какой-то совершенной несправедливости, он был уверен, что девка эта принесет несчастье судну, и уверял всех, что причала больше они не увидят. Втайне, в глубине души мужики злились на капитана именно потому, что он взял себе в сожительницы обыкновенную девицу из кабака, к тому же полукровку, добро бы леди. Капитан в какой-то степени оставался для каждого примером, в мечтах матросы ставили себя на его место.

Дьявольщина, негритянская кровь, вот тебе и дисциплина!

— Я понимаю, если бы еще на всех... — Вихалемм обхватил руками воздух. — Нервы щекочет.

И все же ребята оживились. Камбузный юнга каждый день мазал волосы, и фальцет стюарда слышался чаще. Общественный Деятель впадал порой в задумчивость, и ему вспоминались виденные в портовых ресторанах экзотические фильмы... Девчонка с этой старой колодой... Будь под руками баян, заиграл бы при луне на палубе, Рози проходит мимо, а он и вида не подает, знай себе играет...

Однако смуглую девушку видели редко. Чем дальше на север, тем более сырой становилась погода, все время задували холодные северо-западные ветры. Лишь дважды, закутанная в пальто и шали, Рози гуляла по палубе. Один раз заговорила со стюардом по-английски, но, увидев капитана, быстро ушла. Стюард приносил еду на двоих. Из капитанской каюты доносился только слабый говорок и слышалась иногда напеваемая резковатым голосом песня.

У Эрика появилось чувство пренебрежительного сожаления к кровному брату. Значит, вот он каков на самом деле, этот твердокаменный, волевой и целеустремленный человек! Однажды, неся из камбуза еду, Эрик впервые оказался с Рози с глазу на глаз. Она подошла ближе, блеснула глазами и сказала:

— You little boy, you are sweet!

[70]

[Вы, маленький мальчик, вы — прекрасны! (англ.)]

И громко засмеялась, вихляя при этом бедрами и слегка притопывая каблучком.

Эрик зашелся краской, суп выплеснулся на палубу, и он бросился прочь.

А однажды Рози явилась на полубак. Прошла танцующей походкой по каюте, подошла к Бу‑Бу, сняла с нее ошейник и нежно взяла на руки, не обращая внимания на опешившего и вытаращившегося Кээрда.

— Monkey, affi, больно, — перемежая эстонские и английские слова, проговорила Рози и погладила натертую шею обезьянки. И, пританцовывая, удалилась, прижимая к себе Бу‑Бу и осыпая ее нежностями.

История с Бу-Бу свалилась как гром среди ясного неба. Кочегары на какое-то время словно ошалели.

— Теперь ты Бу-Бу только и видел, — сказал наконец Общественный Деятель. — Свою кроху...

— Ну нет, черт возьми, этому не бывать! — пригрозил Вихалемм. — На свои деньги куплена!

Кээрд ничего не сказал. Смачно сплюнул на пол и грохнулся на койку.

Во время ужина стюард явился с мартышкой. «Обезьяна принадлежит полубаку!» — будто бы рявкнул капитан и велел вернуть Бу‑Бу.

— Что они с тобой сделали, — жалостливо посочувствовал Общественный Деятель.

Честь у девицы теперь поругана

и розы красные все потоптаны... —

пропел он. Песня, правда, была не к месту, но ему хотелось как-то выразить свою особую нежность, и само собой пришла на память эта грустная хороводная песенка, которую в Мяндвереском народном доме так чудесно пела Тээле.

Какое-то время Кээрд еще не чувствовал себя хозяином и обходился с Бу‑Бу с подозрением.

Продолжительное грустное настроение, в котором все пребывали, действовало Вихалемму на нервы.

— Ну, чего ты, чертов Каннь, смотришь — язык прилип к горлу, будто свинью колоть собираешься! — гаркнул он на Эрика.

Но Эрик и на это ничего не ответил, повернулся спиной и принялся читать письма Лины.

«...От весны я устаю. Но порой оживаю, и хочется тут же куда-то бежать. Я надеялась, что уже выберусь отсюда, может, смогла бы к лету подыскать работу полегче. Мама разузнала, что есть место продавщицы мороженого. Но доктор вчера сказал, что надо лечиться еще полных три месяца, и обещал позаботиться о бесплатном лечении.

Я подружилась с одной девушкой, Ханной. Она очень больная, но всегда веселая. Я говорила с ней о боге и, прости меня, немного о тебе. Порой и ты кажешься мне сном, а поговоришь о тебе — и снова становишься как бы ощутимей. Знаешь ли ты что-нибудь про оксфордское движение, хотелось, чтобы ты прочитал о нем. В санатории ни о чем другом не говорят, все больше о своих болезнях. Иногда по ночам тело мое становится удивительно легким. Пошевелю рукой, оно словно перышко. И в полусне кажется, будто я оглядываю свое тело откуда-то сверху и издали.

И смерть видится здесь каким-то таинственным существом. Первые месяцы она представлялась мне в образе нашего нарвского домовладельца. Тот иногда грозил нам палкой, а в другой раз угощал конфетами. В разговоре с Ханной смерть становится воротами. Ханна мечтает покинуть этот свет, она лишь свысока усмехается, когда доктор делает ей уколы. Иногда я ловлю себя на мысли, что готова последовать за ней».

«Ты бастуешь и все еще думаешь о переустройстве общества. Неужели ты действительно веришь, что люди сами по себе научатся в этом новом обществе любить друг друга? И что они будут счастливы лишь оттого, что их желудки полны?

Ханна сейчас испытывает страшные боли. Ее поместили отдельно. Если бы ты, Эрик, видел ее лицо. Не одна только улыбка была на нем. Это, должно быть, дух. Я просто верю, что есть какая-то невероятная сила, бог или любовь, все равно как это назвать, и в этом счастье. Только человек не умеет в себе это обнаружить, человек топчет это и бредет дальше.

Здесь удивительный воздух, легкий и какой-то сладкий. Я еще никогда не была в таком красивом месте. Вокруг санатория большие леса. Каждый день я немного гуляю. Да, я совсем ослабела от бесконечного лежания. Воздух как теплое молоко, попьешь немного, потом приходится передохнуть.

Ханна умерла. Но она осталась в моих мыслях, воспоминаниях. Я стала много думать о том, о чем писала тебе раньше. Это правильно. Человека надо перевоспитывать. Новые люди образуют новое общество.