Свой остров

— А ну, неси сюда шесть тысяч марок, — сказал он стюарду.

Кээрд заткнул чернильницу пробкой, положил недописанное письмо на койку и уставился вприщур на стюарда, который сосал трубку. Тот больше не ухмылялся.

Вихалемм, потный и в угольной пыли, пришел с ведром супа. По столу загрохотали тарелки. Запах еды ударил в нос, но никто не бросился к ведру, хотя был день горохового супа. В угрожающей тишине лишь Бу‑Бу скулила, ей не терпелось поесть.

— Ты слышал? — спросил наконец Кээрд у Вихалемма.

— Механик говорил.

Кээрд потер руки, спина Вихалемма сгорбилась, и жилы на шее натянулись, как тросы. Но стюард уже скользнул к двери, и прежде, чем его успели схватить, он с завидной быстротой кинулся вверх по трапу.

— Держи его! — крикнул Хагьясу, который наверху, у трапа, счищал ржавчину.

— А сколько мне за это причтется? — засмеялся толстый Хагьяс и спустился вниз.

— Причтется! Чертов мошенник, списывает на нашу голову простои норвежцев, замучил треской, да еще и деньги наши крадет!

— Да ничего страшного. Второй штурман сказал, что с нашими деньгами более или менее порядок, а вот начальство и вправду каждого на тысячу или полторы накрыли. При Тянаке тут не было нужного пригляда, а когда старый взялся сейчас сверять счеты, все и выплыло.

— Врешь, сатана, в одной компании со стюардом! — Вихалемм подтянул штаны.

— Ха, врешь — а чего мне врать. — Хагьяс был в хорошем расположении духа. — Человек приходит к вам за правдой, а вы его по морде, он и без того не в себе. Что пройдоха, это известно, но верно и то, что никакой беды у нас не случилось. Зато начальство с поставщиком провел тонко. Пять тысяч в месяц — почти двести марок в день — это же цена гостиничной кормежки, а насколько там их баланда в последние два месяца была лучше нашей.

Самая большая злость у мужиков прошла, а та, что осталась, перенеслась на суп.

У Анупыльда и Общественного Деятеля начиналась вахта, Вихалемм отправился в машинное отделение, и У Эрика тоже осталось не так много времени. Скалы Вестфьорда все сужались.

История стюарда не была для Эрика неожиданностью. Его прошлое было сомнительным. Торговал кремнями, раза два попадался и платил штраф. Ярмарочный певец и, по его собственным словам, кистер православной церкви. Кутил с поставщиками и, бывало, в пивнушках выставлял себя этаким князьком. Однако у Эрика закралось сомнение, уж не взялся ли капитан за стюарда, чтобы досадить ему, своему брату. Оба возглавляли неудавшуюся забастовку, а так как они теперь вместе уходили, то дурная слава стюарда и на него ложилась пятном.

Ах, только бы уйти. Он не дождался и обеда, вышел на палубу. Скорее бы сойти на берег! Его отношения с товарищами сейчас были еще неплохими, но, если задержаться здесь еще, они могут стать такими же, как и в первые недели на пароходе. И без того пребывание тут испортило его: он начал курить и раза два-три был крепко выпившим — вино, во всяком случае, уже не отталкивало. Избавиться от этой скверной привычки куда труднее, чем обрести ее. Но он

должен

избавиться от того, что приобрел здесь, от всего того, что не пристало учителю. Он закурил папиросу — пусть она будет последней — и выбросил пачку в море. Новый триммер Анупыльд не курил; возможно, и он, Эрик, смог бы воздержаться, если бы этот парень со своей снисходительной, сдержанной улыбкой пришел на пароход чуть пораньше.

Чем уже становился фьорд и чем выше поднимались горы, тем напряженнее чувствовал себя Эрик. По другую сторону Норвегии была Швеция, оттуда через залив — Финляндия, а там и Эстония. Рийзик сказал, что до Лёдингена еще час ходу, — побывав во многих рейсах, он знал здесь уже все повороты.

Стали подходить ребята с письмами и свертками. У меня зять, знаешь ли, водит добермана, глянь, может, найдется местечко... Моя старуха давно ждет змеиную кожу, только не вздумай платить на таможне, они не очень роются... Бутылка шерри, отдашь старику — улица Сыя, 29-13... С десяток писем, которые надо будет опустить в Таллине с эстонскими марками, груз металлических монет в кармане рос. Только, ради бога, не забудь!

Он уже перенес свои вещи к кормовому люку, теперь придется снова распаковывать и укладывать. Наконец Общественный Деятель затащил его на полубак.

— Знаешь, как это сказать, у меня после Англии считай, что невеста... Рийзик написал, посмотри, чтобы не было ошибок, неудобно, подумает, что неуч.

«My dear Lilian!»

Эрик не нашел ошибок. Сойдет, посылай!

Общественный Деятель выводил печатными буквами на конверте адрес.

Эрик проявлял нетерпение, но тому надо было написать еще один адрес. Барышне Аделе Тооминг, Мяндвереское п/о, хутор Йые.

Когда они вернулись на палубу, «Капелла» дала первый гудок — долгий, короткий, долгий — и сбавила ход.

Стюард расхаживал возле своих вещей. По характеру он был не в состоянии долго выдерживать трагическую мину, проще было отнестись ко всему с юмором. Боже ты мой, раньше проделывали и не такие делишки, из-за такой-то малости поднимать шум. С камбузным персоналом у него вроде бы ссоры и не было, письма кока и юнги в Эстонию были у стюарда. И страсти экипажа и команды улеглись. Случившееся затрагивало больше командный состав, и кочегаров и матросов это немного даже подзадоривало: смотри-ка, нашелся человек, который поскреб господскую кожу. Понемногу каждый приложил руку — много ли было таких, кто после вахты не пробавлялся господским сыром.

Стюард и сам, казалось, понимал, что его позиция улучшилась.

— Ах, черт возьми, старый свел счеты, — шепнул он на ухо Рийзику. — Это я знаю точно. Из-за девки. Она больше и не смотрит на него!

Он глухо засмеялся, распахнул пальто и изобразил на лице победное выражение — видно, он и впрямь был кистером — и с пафосом продекламировал:

Когда у странника спрошу:

куда ты путь свой держишь?..

Он умолк, посмотрел серьезно на каждого и затянул своим высоким фальцетом:

Домой иду,

он радостно ответит...

Мужики засмеялись — ну что ты будешь делать с этим чертом.

Моторная лодка подходила все ближе, машину застопорили.

— Ну, наступает печальное расставание, — сказал стюард.

Помощник механика, русский эмигрант, запоздал со своим письмом. Он выбежал из каюты, громыхая деревянными башмаками, когда лоцман поднялся уже на борт, а двое отъезжающих спускались в лодку.

— Охо, чертов парень, он отход делает. Вот жене, вот!