Свой остров

Юрис предоставил экипажу отдых по случаю похорон.

В одну из июльских пятниц 1929 года в крематории Каридиффа сожгли труп первого механика с эстонского грузового судна. В Ньюпорте в это время стоял под погрузкой угля для доставки в Португалию маленький тысячетонный эстонский пароход «Ида». С него на похороны приехали капитан с супругой и первый помощник. С «Капеллы» поехали все, кроме третьего штурмана.

Капитан раздал железнодорожные билеты — все во второй класс. Через три четверти часа были в Кардиффе. В больничном приделе открыли гроб. Чиф настолько похудел, что его трудно было узнать. Вытянувшийся нос усопшего, словно коричневый оселок, торчал между глазницами.

Три венка — от эстонского консульства в Кардиффе, от супруги капитана «Иды» и самый большой — от капитана «Капеллы».

— Нам, от кочегаров, тоже надо было бы венок положить, — шепнул Кээрду на ухо Общественный Деятель.

— Ненормальный! Пойди принеси, где ты его возьмешь, — в ответ сердито прошептал Кээрд, потому что молодая упитанная супруга капитана «Иды» плакала, мужики сгрудились полукругом, а финский морской миссионер — прямой как жердь, с резким голосом — начал панихиду.

— Теперь споем вместе «Пусть я уйду».

Первый штурман Тянак держал в руках молитвенник, он сказал поминальное слово и запел. Вначале они пели вдвоем с супругой капитана «Иды», потом им подтянул своим красивым тенором Общественный Деятель, к ним присоединились нестройные голоса остальных.

Затем миссионер произнес проповедь на финском языке, который все немного знали.

— И господь Иисус Христос явился и пошел по воде. И Божья сила была в нем, и он не боялся смерти.

...Эстонский грузовой пароход «Капеллу» постигли одна за другой несколько тяжелых утрат. В шторм в Северном море он потерял двух человек — второго штурмана и радиста Херберта Петерсона и кочегара Рудольфа Вяйна — и часть груза. А теперь господь призвал к себе под свое милосердие и первого механика Пээтера Миккау. Человеческая плоть воистину цветочек, и его земная жизнь...

Во имя господа Иисуса Христа... поэтому я хороню тебя... и не в морской штормовой пучине, как двух твоих товарищей, а в земле...

Из земли мы все вышли и землей должны все опять стать.

Лица стоявших людей темнели и головы склонялись. Капитан сделал пару снимков, крышку привернули шурупами, и гроб поставили в большой черный закрытый катафалк. Присутствующие на похоронах расселись по машинам — все было заказано, — и процессия медленно направилась за город, крематорий находился в двадцати милях от Кардиффа.

Кочегары ехали в последней, седьмой машине — кроме Мынту, который как бы отделился и ехал в компании боцмана и помощника механика.

Эрик сидел возле Кээрда, тот был теперь переведен из триммеров в кочегары, и они несли одну вахту. Вихалемм и новый, выписанный из Эстонии триммер Анупыльд сидели напротив. Общественный Деятель расположился возле шофера.

— Университет, — сказал Вихалемм, указывая на просторную площадь и красивые здания. Он уже бывал в Кардиффе. Но и Кээрд тоже бывал.

— Чокнутый! Университет. В Англии нет университетов, в Англии колледжи. Биржа!

— Сам ты биржа!

Новый триммер робко улыбнулся. Он еще нигде не бывал. И вообще казался чудаковатым. Длиннорукий, большеголовый, с узкими карими, в прищур, глазами. Он так интересовался судовым двигателем, что за короткое время узнал про вентили больше, чем Эрик. Умел пользоваться сверлильным и токарным станками, за эти несколько дней стал прямо правой рукой помощника механика. С собой у него был маленький, на бутылках, детекторный приемник. Когда натягивали на уши «узду», было слышно вполне прилично. Анупыльд, казалось, испытывал неловкость за свой несовершенный аппарат. Если будут деньги и найдется время, тогда он смастерит новый, на лампах, и громкоговорящий. Такого, как в радиорубке, конечно, не сделаешь, но и с меньшим можно будет слушать — на море хороший прием.

Эрику не хватало Рутса. Когда второй механик распорядился упаковать вещи Рутса, чтобы отправить их в Эстонию его родителям, то эта работа, само собой, легла на него. Да и сколько там было добра — один костюм более или менее новый, синий летний плащ, тот самый, из-за которого пострадал Кээрд, тарелка, кружка, пара трубок и внизу, в машинном отделении, котельные башмаки — их и посылать не стоило. В ящике среди французских журналов нашлись два любовных письма и фотография девушки. На одном конверте был обратный адрес. Письма Эрик отправил из Англии, остальные вещи отнес к первому штурману. Старый Тянак журналы в список не включил — из-за порнографического содержания таможня их не пропустила бы.

— Хотите себе? — спросил штурман.

Так Эрику и достались в наследство от Рутса эти четыре «La Parisien». Между страниц была табачная труха. Некоторые фигуры Рутс разрисовал химическим карандашом и сделал к ним эстонские примечания.

Иногда после вахты, лежа на койке или гуляя по городу, Рутс кое-что рассказывал о себе. Сааремаасец из Карала. Четверть крестьянского надела, брат был старше и женился. Чего там делить эту четверть. Хоть бы море было стоящее. А то процеживай его всю осень сетями, добудешь пару тресчонок, несколько камбальих хвостов да полбочки сига, как тут станешь бабу с ребенком кормить да одевать. Ходил в Таллин на строительные заработки. Ничего, бывало, зарабатывал вполне прилично, но по осени возвращался домой — ярмарка, ряженье, рождество, случалось, пускался в загул. Бревна для дома все же купил, и с девкой было налажено. Думал, наймется на пароход, поработает годик-полтора, потом вернется домой, построит дом под железной крышей и с кафельными печами, такой, в котором можно будет завести какого-нибудь ребятенка на радость своей деревне. Но вот уже пятый год идет, а этих нужных денег все нет, а тут еще с триппером промучился — куда денешься. Девушка ждала и писала часто, потом письма вдруг перестали приходить, и дошел слух, что завела ребенка.

...А теперь на месте Рутса сидел новый человек. Это был другого толка парень. Через пять лет Анупыльд станет механиком, еще через два — чифом. Какая бы там власть ни была — царская, демократическая или коммунистическая...

И все же Эрику не хватало Рутса, как родного брата.

Эстонский плоскогорный ландшафт, наверное, самый холмистый на свете. И Англия гористая, но ее горы гораздо мягче норвежских. По гребням луга и выпасы, коровы и овцы паслись на двухсотметровом куполе. Леса не было. Только кое-где возле домов редкие лиственные деревья.