Свой остров

ШТОРМ

Ветер дул с северо-запада. Он рокотал, был порывистым, вспенивал водяные валы и гнал их на голые скалистые берега Кольского полуострова. Все небо, казалось, было сплошным ворчащим кузнечным мехом. Не было ни туч, ни солнца — только ветер и огромный серый водопад, который скатывался сверху, с Ледовитого океана. Русские и на этот раз неплотно уложили доски и, чтобы достичь стандартного объема, забили палубу до верхнего мостика. Центр тяжести сместился выше, море обдавало соленой водой доски, уложенные по правому борту, они пропитывались влагой, и судно кренилось направо. Но так как шторм тоже больше напирал справа, то он чуточку выравнивал судно.

— Теперь разыграется! — крикнул Рутс. — Только держись!

Сверху сквозь решетки швырнуло несколько ушатов воды. Волна вскидывалась до половины мачт, нос «Капеллы» зарывался глубоко в воду. Винт за кормой нервно хватал воздух. Пар, не находя применения в цилиндрах, вырывался из предохранительных вентилей. Судно замедляло ход, раскачивалось и снова кренилось вправо. Железные кочерги грохнулись на пол, тяжелая наковальня, которая была под силу лишь двум мужикам, громыхала по котельной из угла в угол.

— Береги ноги! — кричал Рутс.

Теперь уже нос «Капеллы» задрался, а корма ушла под воду. Машина давала полные обороты, а так как судно практически стояло, то давление на лопатки винта вдруг многократно увеличилось. Машина нахватывала пар, манометр в котельной резкими взлетами и падениями стрелки словно бы показывал температурную кривую очень больного человека. Держать пар было трудно, однако с мостика требовали давать полный ход, потому что лаг показывал всего шесть миль за вахту. При более медленном ходе судно уже не слушалось руля. Порта, чтоб укрыться, не было, и шторм мог прибить «Капеллу» боком к скалам.

У двух кочегаров было столько работы у печей, что они во время вахты не успели подать шлак наверх, и это приходилось делать потом, за счет своего свободного времени.

Хорошо, если успевали подавать сверху уголь и удерживать пары. Они подхватывали уголь и бросали в топки. Но печи словно сдвигались в сторону, лопаты стукались о заслонки. За каждой новой лопатой угля, казалось, приходилось карабкаться по склону горы. Котел средней печи по левому борту давал течь, там можно было рассчитывать лишь на половину огня. Все внимание приходилось уделять пяти другим печам.

Снова сверху залетела вода, и судно развернулось правым бортом. Наковальня опять прогромыхала от стенки к стенке.

Час, полтора, два. Утомительное бесконечное напряжение — лишь бы удержать пар. Эрик выкладывался до предела, и Рутсу приходилось не сладко. Он больше не ругался, лишь с умом расходовал свои силы, чтобы их хватило на четыре вахтенных часа. Сверху требовали прибавить пару. Рутс не стал суетиться, был уверен, он-то знает лучше, что могут выжать из себя котлы.

— Пойди глянь на часы! — время от времени говорил он Эрику. Сам он больше нужен был в котельной.

Механик явился с указанием брать уголь с правого бункера, куда кренилось судно. Угля было уже не слишком. Его осталось лишь у задней стенки, и пришлось дважды перебрасывать, сперва к бункерному люку, оттуда — в котельню. Привешенная к шпангоуту керосиновая коптилка раскачивалась и дымила. Из-за того, что дно бункера было узким, Эрик не мог развернуться и бросал уголь через себя. Море, словно исполинский зверь, царапало снаружи своими когтями, стремилось ворваться внутрь, громыхало по железным листам и сотрясало весь пароход. Эрика вдруг затошнило, раза два вырвало. Он и сам не знал, то ли от страха, или это морская болезнь. Работу требовалось сделать, уголь надо было быстро перебросить в котельную, Рутс нуждался в помощи. Эрик уже не был заморышем, мускулы его стали намного тверже. На какой-то миг вспомнилась крохотная комнатка, которую они с матерью снимали прошлой зимой в Таллине, это показалось столь далеким и нереальным. Он снова стал кидать уголь.

Наконец-то вахта закончилась, и шлак был сброшен за борт. Обошлись без желоба, потому что море враз бы сорвало его.

Все матросы были заняты делом, в кочегарском кубрике спали Мынту и Кээрд. Корма вздымалась и опускалась, будто на леерах. Жестяные тарелки и кружки перекатывались в шкафу, скамейка перевернулась и билась то в одну, то в другую стенку. Но мужики громко храпели. Их длинные, изъеденные потом носы приподнимались, когда корма уходила под воду, руки временами будто хватали что-то, а когда судно вновь всплывало, обоих крепко прижимало к матрасам. Бу‑Бу вцепилась в изножье койки своего хозяина и время от времени издавала испуганный гортанный вскрик.

— Замолчи! — гаркнул на нее Рутс. — Ну и штормище, — сказал он затем деловито. — По осени, в темень, бывает еще хуже — сейчас почти круглые сутки светло, видишь хоть, за что ухватиться. — Он привязал скамейку и заткнул ватным отрепьем щели в иллюминаторе, откуда, когда корма уходила вниз, просачивалась вода.

Эрик бросился навзничь на койку и вцепился руками в ее края, чтобы не вылететь. С удивлением подумал, как это Кээрд умудрялся спать внизу. С этими мыслями он и заснул.

Проснулся от удара, который потряс судно. И прежде чем он снова закрыл воспаленные от усталости, напряжения и недосыпа веки, явился боцман и растормошил их:

— Прорвало на средней палубе. Быстро!

Все четверо спрыгнули с коек и натянули одежду. Сапог и штормовок у кочегаров не было.

— В провиантскую! В провиантскую! — кричал боцман. Ветер заглушал его слова, и он вынужден был подталкивать мужиков.

Тяжелую дубовую дверь мидшипа разнесло в щепки. Плюшевые коврики в каюте чифа перекатывались в воде, полоскались в ней, словно тряпки. Часть волны скатилась вниз, в машинное отделение. От горячих кожухов цилиндра шел пар.

На дверной проем натянули в несколько слоев брезент и начали наскоро сбивать из досок, которые везли, новую дверь.

Рийзик стоял у руля. Парень он был спокойный и лучше других умел парировать удары моря. Капитан не отходил от рулевого. Нос «Капеллы» был против ветра, держать по курсу уже не удавалось. До Териберка оставалось пятьдесят миль; чтобы добраться туда и укрыться, не было и в мыслях.