Свой остров

[59]

[Финляндия (финск.).]

, низкие, тоскливые луговины которой были утыканы маленькими сарайчиками. Книзу суженные, они сруб за срубом становились вверху примерно градусов на тридцать шире. Ловко придумано, ветер больше продувает, а для сена это явно лучше. Юрис подождал, пока из-за туч выглянуло солнце, и сделал снимок.

Странное дело с этими видовыми открытками. Торгуют изображениями церквей, королевских замков, восходов и закатов, Иматры, Тампере, Пункахарью, Каллиоского собора. Водопады и церкви есть и в других местах, но еще нигде он не видел подобных тоскливых, бесконечных, плоских земель, с такими своеобразными сараями. Захочешь приобрести открытку — нету. В Африке и в Индии, правда, отыскивают типическое, но у себя на родине этого не видят. Кто знает, когда они тут косят, может, так же, как в Эстонии, после Иванова дня. Юрис открыл окно побольше и подождал, чтобы сделать еще один снимок. Даст проявить и пошлет... И захлопнул окошко.

Он тяжело опустился на место. На пальце его виднелся след от кольца. Белый — никак не загорал.

Юрис ехал в третьем классе, как и тогда, когда в четырнадцать лет отправился в Таллин на заработки. Разница была лишь в том, что тогда не хватало денег, чтобы ехать в другом вагоне, а теперь другого и не желал. Когда имел дела с контрабандным спиртом, ездил во втором классе, что считалось хорошим тоном. Потом познакомился с Евой, начал зарабатывать деньги дозволенным способом и разъезжал уже в первом классе. Сейчас он зарабатывал столько, сколько и в те времена, однако сам уже не был прежним.

Время исцеляет раны? Некоторые все-таки остаются или обрастают диким мясом. Теперь, после развода, прошлое должно казаться перечеркнутым и счеты сведенными. Но почему-то все еще...

Из-за этого развода и в нем самом тоже что-то изменилось. Он снова ехал в третьем классе. Снова! Спустя двадцать лет! В первом и во втором могли встретиться прежние знакомые, есть они и среди финнов. «Tervehdyksia rouvallesi!

[60]

[Здравствуй, старина! (финск.)]

» Это — если след от кольца не бросится раньше в глаза. Нельзя, чтобы каждый бередил его раны. Только и третий класс с его пассажирами стал ему совершенно чужим. Разумеется, он бы разглядел и признал бы их, узнал бы даже людей из четвертого и пятого класса, будь они здесь. Уже десять лет он повелевал людьми из третьего класса, из четвертого и пятого позволял угощать камбузными остатками, если кок являлся испрашивать его разрешения. Днем люди, принадлежавшие к четвертому и пятому классу, заискивали, выпрашивали окурки, клянчили деньги на табак и вино, а ночью в переулке приставляли к горлу нож или предлагали женщин, которые награждали по дешевке триппером или сифилисом. Третий класс днем не был столь изворотливым, а ночью столь злобным, но, чтобы иметь с ним дело, требовалось все же держать ухо востро.

Пассажиров в вагоне было немного. Напротив, на лавке, сидели простые люди: муж, жена и примерно пятилетний мальчик — по-видимому, семья фабричного рабочего, которая заканчивала свой обед. Было заметно, что их смущают его кожаные чемоданы, дорогой фотоаппарат, может, и одежда, в последние годы он заботился о своей наружности. Мальчишка пролил молоко в масленку, и мать приглушенно ругала его. Юрис был уверен, что, если бы вместо него тут сидел человек, который всегда ездит третьим классом, они бы даже посмеялись над неловкостью Тойво. Теперь же всем было чуточку неприятно.

Когда финская семья поела, Юрис протянул ребенку апельсины. В Хельсинки он купил сперва один килограмм, потом еще и другой, но теперь увидел, что и одного бы хватило, чего там везти этот товар через всю Скандинавию — завтра вечером он уже будет в Нарвике.

Тойво взял один апельсин и вернул пакет Юрису.

...Да нет, пусть угостит родителей, теперь это его, Тойво, апельсины.

— Как же это, господин, так нельзя, — воспротивилась мать Тойво.

...Ничего, ему, Юрису, хватит. Пусть Тойво повезет брату или сестре.

— У Тойво нет брата или сестры, — беспомощно улыбнулась хозяйка. И муж не знал, что сказать на это. Тойво боязливо держал в руках пакет с апельсинами.

Теперь и Юрис понял: что-то не так. Легче, оказывается, давать, чем брать... Он бросил пакет с апельсинами из своего первого класса в третий. И попытался исправить ошибку. Взял нож, очистил апельсин, разделил его на дольки и протянул ребенку. Теперь парнишка ел сам и предлагал родителям. Так Юрис скормил ему еще второй и даже третий апельсины. И женщина, казалось, стала подоверчивей. Однако мужчина сидел непроницаемый. Какой-нибудь социалист или коммунист, подумал Юрис, известное дело, пролетарий, и порядком красный.

Через остановку финская семья сошла с поезда. Тойво, правда, взял пакет с апельсинами, однако Юрис не был полностью уверен, что его не станут ругать: «Перкеле!

[61]

[Черт, дьявол (финск.).]

Тойво не какой-то побирушка. Господин мог бы ехать в своем классе!»

А какой его настоящий класс? Пока он ездил со своими кожаными чемоданами в господском вагоне, он об этом своем классе не думал. Но сегодня ему стало досадно из-за Тойво — он, Юрис, не был для него своим человеком. Будто причинил боль своему кровному ребенку, нанес ему рану, которую трудно залечить.

Как теперь жизнь пойдет? Тяжелее всего было сознавать, что, видимо, Рейна уже приучали звать Марана отцом. За ним, Юрисом, будто из жалости, оставили право навещать сына, при условии, что он будет заранее извещать Еву. Может, она боялась, что он уведет у нее сына. Мысль эта, правда, порой мелькала в его сознании, но сейчас сынишка был слишком мал, чтобы его похищать. Где, на чье попечение он оставит ребенка?

Женись по новой, не раздумывай, посоветовал ему в Таллине прежний друг по контрабандным дням. Тот стал киномехаником и обзавелся другой женой. Вторая-де куда лучше первой, хвалился он. Но ему, Юрису, придется пока повременить с этим. Можно и выбирать и менять, только второй раз разводиться уже не хочется. И новый пароход останется в этом году некупленным. Субсидий тестя он лишился, нового компаньона с положением не так легко найти.

Березы, поле, хутор, поселок, станция и остановка — и снова пустынный луг с конусообразными сараями. Что, если однажды на эти сараи накинется настоящий шторм — держатся ведь больше на честном слове...