Свой остров

Юрис бросил корректуру романа на стол. Треска... К черту эту литературу и музыку... Но из-за сына... Предки Евы уже в четырех поколениях числятся культурными людьми. Если Рейн впитает в себя культуру матери и отцовскую крепость, тогда он пробьется в жизни, и ему не понадобится робеть ни перед каким писателем, пусть там хоть все газеты будут заполнены его именем и в каждом городе поставят ему памятник.

Когда Юрис снова вошел в гостиную, то увидел, что некоторые гости ушли. У диванного столика сидели слегка экзотичная барышня Пяртель и литературовед, магистр Кауна. Магистр поспешил Юрису навстречу и усадил его на диван. И Ева присела рядом. Маран чуть в стороне курил.

Магистр и барышня-студентка сразу же засыпали капитана вопросами. Юрис старался думать, что это не только из вежливости. Пусть расскажет! Маран побыл всего две недели на пароходе, и пожалуйста — новый прекрасный роман, ничуть не уступает произведениям Лондона. Что думает об этом морской волк?

Юрис, к счастью, прочел один роман Джека Лондона и попытался выйти из положения.

— Ну, Лондон, положим, описывает добрые старые времена. Теперь парусников нет, нет и морских волков. Я, например, совершенно выдрессированное домашнее животное.

— Да ну вас! — засмеялась маленькая барышня.

— В самом деле, у меня даже трубки нет. — И он предложил барышне толстые сигареты.

— Это как раз и есть проделки морского волка. Действует исподтишка, но при жене показывает, что он паинька.

— А что моя другая половина думает об этом, разве я действую исподтишка? — Юрис засмеялся было широко и открыто.

— Откуда мне знать, — пожала плечами Ева.

В гостиной наступила тишина. Маран сидел поодаль, пускал в потолок колечки и, полуприкрыв левый глаз, листал какой-то журнал. Магистр тоже крепко дымил.

— Да, — сказал наконец магистр. — Шутки шутками, но море в нашей литературе еще мало описано. И не удивительно, что роман Марана кажется открытием. По тем отрывкам, которые появились в газете, еще трудно судить о целом, лишь когда выйдет книга, можно будет по-настоящему оценить. Но и по тому, что напечатано, — вы читали, господин Юрис?..

Капитан покачал головой.

— Не читали! Жаль, обязательно прочтите. Все согрето каким-то нежным чувством. Если это проходит по всей книге, то кроме художественных достоинств она будет обладать и педагогическим воздействием. Есть главы, которые могут великолепно подойти для хрестоматии.

— Не надо так уж превозносить! — сказала барышня Пяртель. — У автора уже начинают уши шевелиться.

Однако Маран продолжал безразлично пускать синие колечки дыма.

— Да чего тут хвалить, было бы интересно знать, что думают о романе сами моряки. Верно ли передана среда, а также типажи? Жалко, что господин Юрис не читал. Ах, вот как, у вас на пароходе нет ни одной женщины? Почему?

— Да, господин Юрис, почему вы не берете на пароход женщину? Я как раз думала, а не попроситься ли на «Капеллу» коком? Боитесь, что мужчины одолеют? — Барышня Пяртель кокетливо посмотрела на Юриса.

— Никого они не одолеют, но неприятности будут.

— Какие неприятности, вы говорили, что команда у вас дисциплинированная.

— В романе Марана главная героиня женщина-кок, — объяснил капитану магистр, — вокруг нее и закручиваются любовные интриги. Барышня Пяртель мечтает о такой же судьбе.

— Совершенно уверен, что барышню Пяртель будут любить. Однако в большинстве на пароходы попадают такие женщины, которые не очень высоко ценят свою любовь, а после улаживай их дела.

— Боже, как интересно вы говорите! — засмеялась барышня Пяртель.

— Если спрос больше предложения, то цена должна быть высокой, — заметил магистр. — А как ты, Маран, решаешь в своем романе эту проблему?

— Прочтешь, увидишь, — сказал Маран. Он в это время листал журнал.

— А в действительности? — повернулся к капитану магистр.

Юриса раздражало спокойствие Марана, раздражало большое зеркало у противоположной стены. Уже начало разговора пошло вкось, и словно вихрь какой все больше сбивал его с курса.

— Ах, черт! — рубанул он сплеча, надеясь обрести таким образом уверенность. (В конце концов тут не какой-то средневековый французский салон, он у себя дома, кого бояться!) — Я ничего не знаю о романе Марана, да и нет у нас времени на чтение, только я думаю, что жизнь вообще трудно втиснуть в книжные обложки. Взять, скажем, теперешнюю жизнь на пароходе. Полубак. Четыре часа на вахте, восемь свободные, четыре в бункере с углем, восемь часов ешь, перевариваешь пищу, спишь, куришь, пьешь, играешь в карты, препираешься с товарищами по вахте, думаешь о жене или портовых девках, возишься с обезьянкой или просто выплескиваешь похабство, чтобы на душе было чище и легче. На камбузе и в салоне чуточку изысканнее, а в общем одна и та же песня. Иногда шторм, иногда хорошая погода, а так все молотишь и молотишь море — ну что там писать об этом!

Барышне Пяртель слова Юриса показались странными, но и в шутку их воспринимать не годилось.

— Как? Может быть, на море и правда жизнь суровая и монотонная, но неужели там не бывает также красивого? Ведь у моря своя душа!

— Душа у моря?.. — Юрис следил за Мараном. — Во-первых, у моря есть тело. И вот нашелся человек, который не мыльные пузыри пускает, а хочет подробно и в точности описать море... И чтобы все было по правде и так, как эти люди разговаривают на полубаке. Скажите, кто это напечатает?

Юриса, который до этого все же следил за своими словами, вдруг охватила неодолимая ярость. Спустя много месяцев он видит свой дом и жену — чего нужно здесь этим людям! Будь это на пароходе, он бы вежливо попросил всех посторонних удалиться. Но здесь у него недоставало смелости, и ощущение того, что это невозможно, было весьма острым. Он, правда, никому прямо в лицо не накричал, но, не удержавшись, выпалил три-четыре фразы на языке полубака. Он смотрел на Марана и ни о чем не думал. Но когда он глянул на других, то, словно при свете молнии, увидел себя со стороны. Магистр и барышня Пяртель ошеломленно уставились на него. Ева вжалась в дальний угол софы, и лицо ее пылало от смущения.

— О да, — вдруг засмеялся Маран, поднялся и посмотрел на часы. — Видите, господин магистр, предмет неисчерпаем. — Он распрощался, пожал руку Юрису и ушел.

Ева проводила гостей в прихожую. Юрис встал и прижался лицом к оконному стеклу.

— Ничего, ничего, — повторил он.

Зима перешла в безрадостную весну, весна — в грустное лето.

Колеса поезда катились по однообразно простершейся Похъянмаа