Свой остров

ДОМА

Какая-то переломившаяся ось товарного вагона вывернула метров двадцать рельсов. И пассажирский поезд, который должен был прибыть в Таллин в двадцать два семнадцать, опоздал на два часа.

Капитану Юрису носильщик был не нужен. У него всего один чемоданчик. Приехал на денек-другой, пока разгружают судно. Еве сегодня исполняется двадцать девять. До сих пор ему ни в один ее день рождения еще не удавалось быть дома. Привез сыну игрушку, жене два небольших подарка, тестю бутылку шерри — и, наконец, почему это всегда нужно приезжать в Таллин по делам, почему он не может разок явиться без всякого повода, просто навестить семью??

Юрис взял такси и назвал адрес.

Всю дорогу он горел ожиданием встречи. Ева не знала, что он приезжает. Узкий семейный круг, может, парочка подружек. Ева сама откроет дверь...

После того как стало ясно, что поезд опаздывает и придется добираться домой ночью, он стал играть ключами от французского замка — тот, что побольше, — от парадной, меньший — от квартиры. Сделает, как на пароходе. Войдет бесшумно — умение это сохранилось у него с тех пор, как занимался перевозкой спирта, — и разбудит Еву поцелуем. И свет включать не будет, оставит на столе свой карманный фонарик. В его слабом отсвете сын выглядит особенно красивым. Боже, как он все-таки похож на Еву. Кое-кто, правда, говорит, подобно тому же Эрику, который разглядывал фотографию, что парень пошел в отца, однако Юрис не верил в это. Конечно, его телосложение и легкие у парня могли быть, но своего квадратного подбородка, плоского рубленного топором лица он своему ребенку не желал, или уж пусть будут от него какие-то менее приметные черты.

Но когда такси остановилось перед домом, он увидел, что их квартира на втором этаже освещена. Отсюда, с фасада, казалось, что свет горит во всех комнатах.

Они не позвонил, на лестницах тоже никого не встретил. В прихожей висели женские меховые манто и мужские пальто, в комнатах слышался разговор.

Когда Юрис пытался пристроить свои галоши, он заметил внутри другой пары инициалы ХМ. Снова глянул на вешалку и увидел еще с рождества до отвращения знакомое ему клетчатое пальто. Ах, Маран... И тут же поймал в зеркале свое отражение. Приблизился к нему и попытался собраться с мыслями. Ничего, ничего! Маленькое семейное торжество. Он снял еще с пиджака несколько волосинок и толкнул дверь.

В тот миг, когда он вошел из передней в комнату и увидел среди сидящих вокруг диванного столика людей Еву и Марана, помещение вдруг показалось ему необычайно вытянутым, будто он смотрел в перевернутый бинокль. Беседа оборвалась, и все повернулись к нему. Ева поднялась — она была очень далеко — и, шаг за шагом приближаясь, словно бы росла на глазах.

— Это ты, — она взяла его руку. Поцелуй Евы, казалось, отдавал не радостью встречи, а скорее страхом.

Их окружили люди, он здоровался с ними, пожал руку и Марану. Тесть и два других пожилых господина в соседней комнате играли в бридж. О, смотри-ка ты, из Данцига. Ну, это прекрасно! Значит, рельсы снова на месте. Ох уж эти эстонские инженеры и их железные дороги. Значит, все же приглядел? Три тысячи пятьсот тонн — тогда это больше «Капеллы». Ладно, поговорим завтра, можешь поехать и послезавтра.

Они продолжали играть.

Юрис хотел видеть сына. Тот лежал, полууткнувшись в подушку, с резиновым котом в руке. Под воротом синей пижамки пульсировала маленькая жилка, из-под одеяла выглядывала бахрома правого рукава. После грохота кранов и стука вагонных колес комната эта казалась странно тихой и умиротворенно счастливой. Игрушечный медвежонок на стуле и деревянная ящерица под кроваткой возле белого ночного горшка. На этот раз он привез сыну собачку и обезьянку. Что там ни говори о немцах, но детей они любят, нигде в другом месте нет такого выбора игрушек.

— Говорит-то хоть уже понятно?

— Завтра услышишь, а сейчас потише, чтобы не проснулся. — Ева ступала осторожно, и ее платье из тафты слегка шуршало. Муж не смог удержаться, притянул жену к себе и стал жадно целовать, пока не раздался ее слабый беспомощный вскрик.

Ребенок шевельнулся в постели.

— Не сейчас, видишь, я уже не могу в таком виде выйти к людям. — Ева коснулась кончиками пальцев своих губ. — Ну пойдем, тебе надо поесть. — Она потушила свет и потянула мужа в столовую.

Однако ни кофе, ни сладостей он не захотел. Боясь, что Ева оставит его здесь одного, а сама пойдет к гостям, он принес из прихожей чемодан и потянул жену в спальню. Поставил чемодан на широкую семейную кровать и щелкнул замками. Сверху были игрушки Рейна... Ну что ему привезешь, для машины и паровозиков он еще мал, и строительных кубиков не стал брать. Вот тут тестю и теще, а это самой Еве. Он протянул жене браслет из слоников.

— Дурачок, это же страшно дорого, зачем тратишься! — Еве было, видимо, все же приятно, она тут же надела браслет на свою тонкую ручку и поцеловала мужа в щеку.

Юрис перебирал ноты, которые лежали на ночном столике. «Я знал, что этот браслет ей понравится», — подумал он. Четыре фунта — меньше чем за три с половиной араб не отдавал, хотя Юрис дважды отходил от него.

И тут же Юрис увидел под нотами длинные узкие страницы.

— Что это? — спросил он и прочел: «Харальд Маран. Роман».

Жена повернула голову:

— Корректурные гранки. Попросил меня посмотреть, я ведь немного разбираюсь в литературе.

Юрис пробежал глазами строчки.

«—...Спускайся вниз, — позвал Аугуст.

— Поднимайся наверх! — смеялась Анна, вращая белками своих больших, вобравших море и солнце необыкновенных глаз. Одним махом Аугуст оказался на промежуточной палубе и оперся рядом с Анной на поручни. Кромка солнца уже касалась моря, и золотые капли воды стекали по бокам судна. Аугуст услышал шаги и обернулся. От капитана сегодня веяло каким-то холодом, и Аугусту показалось , будто напротив стоит не человек, а громадная морская рыбина, этакая гигантская треска».

Ничего, ничего, повторял про себя Юрис. Поднялся и увидел в зеркале свое отражение. Во всяком случае, тот человек, которого описывал Маран, это был не он... Треска...

Но откуда Маран знает его детское прозвище, которого уже никто не помнит?

— Чего дуешься, не для этого же ты приехал! — донесся до него тихий голос жены, и, прежде чем он смог удержать ее, Ева исчезла в гостиной. Вскоре оттуда донесся громкий разговор, к которому примешивались звуки грустного этюда Шопена.