Свой остров

— И теперь странно, да? Как только прибудем в Данциг, дашь деру?

...Нет, здесь хорошо, и благодарственные слова на этот счет были обронены. Не сошел на берег в Англии, не сойдет и теперь, если только держать станут, только ведь подкачал с работой.

— Ну да, наперед будешь осторожней. Летом пойдут рейсы в северные моря, там жары нет. И подъемник в Данциге наладят, не придется скакать от одного дела к другому.

Сейчас нет перебора в механиках. Поплавает годок кочегаром и пойдет учиться. Через пять-шесть лет, глядишь уже и первый механик — тридцать пять тысяч в месяц, с угля навар. На берегу инженер даже с дипломом, бывает, таких денег не получает. А захочет в дальнейшем войти в долю — ну что ж, трезвые деловые люди на море всегда в цене. Если но произойдет никакой накладки, то скоро у «Капеллы» и напарник объявится, сейчас в Англии и во Франций можно купить по сходной цене пароход. Один такой уже присмотрен в Саутгемптоне — три тысячи восемьсот тонн, тысяча четыреста сил. Пока расходимся всего в трехстах фунтах.

— Назовем «Ева». Как, подойдет? Имя жены — раньше хотел назвать именем сына — «Рейн». Ты видел моего сына? — Он взял со стола большую фотографию в красивой и дорогой рамке. — Парню полтора года, от горшка два вершка, ходит уже, но не говорит. Только «пись» да «пись», когда я был дома, то уже и «ись» начало получаться, сказать «иса»

[47]

[Отец.]

ему пока еще трудно.

Эрик смотрел на маленького темноглазого мальчишку, который сидел на стуле с высокой спинкой, с большим резиновым котом на руках.

— Похож на отца, — сказал Эрик.

— Да говорят, но я не особо разбираюсь. Глаза и нос взял у матери, у жены тоже глаза темно-коричневые — ты же видел мою жену. Да вот она, — повернул он рамку.

— Вы и сами держитесь гнезда, — сказал Эрик.

Капитан засмеялся, он пребывал в хорошем настроении.

Поколебавшись немного, достал с полки конверт, который был набит фотографиями — шесть на девять.

— Фотоаппарат свой, иногда балуюсь. В прошлом году были в Пярну. Взял отпуск, пятнадцать лет подряд бороздил море, всех денег не заработаешь, отдыхать тоже надо... Вот дом тестя в Таллине на Нарвском шоссе, когда-нибудь достанется внуку. Нижний этаж летом перестроили под магазин, второй и третий — жилые. Это комната моей жены, а это комната нашего сынишки. Ну, а тут все пярнуские снимки. Здесь сынишка ковыляет по берегу, только что начал ходить. Тут он с матерью. Здесь они на ярмарочной карусели. В гамаке, в саду на даче. Вот едят мороженое. Здесь он у меня на закорках — жена снимала. Здесь он снят в свои дни рождения — пятого числа каждого месяца. — Юрис умолк и спросил через некоторое время: — Отец все ж заботился о тебе и Мартине? Старался дать образование?

— Разве один отец, маминых забот куда больше.

— Люди растут по-разному. Вот мой сын — у него каждый месяц день рождения — фотографии на горшке и в постельке. А я до двадцати семи лет снимался, лишь когда требовалось сфотографироваться для удостоверения. День рождения?! Только при жене и узнал, что это такое.

Чем больше Эрик разговаривал с этим грузным человеком, чем дольше он находился в этой роскошной, чистой, но холодноватой каюте, тем ближе ему становился Юрис. Разве он виноват, что стал судовладельцем и капитаном? Человек надрывался, начал с матроса и дошел до капитана, взбирался со ступеньки на ступеньку, из полубака дальше, через середину палубы к салону... Спирт, бесчестные делишки? Ох, этот мир и впрямь сложен, не подгонишь все под одну мерку. Эрику захотелось сказать что-то очень дружеское и хорошее, каким-то образом передать то тепло, которое отец задолжал побочному сыну. И не смог обратить свои чувства в слова.

И капитан тоже расположился к своему брату. До Евы он и не нуждался в нем, тогда ему было не до того, он зарабатывал деньги. Жена пробудила в нем человека, который жаждал тепла и любви. Он видел наивность Эрика, но в этой наивности было что-то привлекательное. Видел, как тот колеблется между робостью и почтением, между братскими чувствами и отчуждением. В общем, он был доволен своими кровными братьями. Мартин изучал медицину, работал в каком-то институте ассистентом. И Эрика нельзя было в чем-то упрекнуть. Неплохо бы обоих позднее представить своему тестю. Коммунистические идеи Эрика Юрис считал унаследованной от отца болезнью и надеялся, что оба брата от нее излечатся. Это было не так страшно. Если уж станут врачом, адвокатом, инженером, капитаном или даже механиком, то хвори эти пройдут сами собой.

Чтобы Эрику было не так скучно — ни на палубу, ни на полубак еще не разрешалось, — Юрис стал показывать ему свои книги. Их было немного — навигация, астрономия, морское дело. Как там у Эрика в школе обстояло с математикой — дьявольски интересный предмет. Он тут порой, удовольствия ради, просматривал эти книги. Если у сына будет желание, то пошлет его, когда вырастет, в университет изучать математику. Маран оставил пару книжек, и жена иногда присылает из Эстонии новинки.

А что Эрик вообще думает о книжках — о художественной литературе, как изысканно называют этот товар? Читал он Марана? Хвалят и переводят.

— Да нет, так себе.

Симпатия капитана к брату росла. Мозги у парня, видать, на месте. Однажды под вечер он решился перевести разговор на политику.

— Что ты думаешь про отцовы дела? Кто ему, собственно, втемяшил эти мысли о перестройке мира?

— Чего там втемяшивать. Каждый хочет лучшего, — простодушно ответил Эрик.

— Да я не о том, кто не хочет лучшего. Я хочу судна получше, ты хочешь места получше, некоторые хотят жену получше или мужа. А чего старик хотел?

— Лучшего строя.

Капитан усмехнулся. Солнце опустилось в море, свет в каюте стал быстро меркнуть. Капитан не включал электричества, было время вечернего полнолуния. Волна накатывалась спереди, но ветер был не слишком сильный.

— Лучшего строя, — буркнул капитан. — Старик хотел превратить свинец в золото. Но жизнь не позволяет шутить с собой. Человек останется человеком, свинец свинцом. Христос тоже взялся исправлять мир и остался на кресте, сколько таких до и после него было, но люди все ума не наберутся. Лучшего строя... Или дела находились в таком порядке, что ему оставалось только приняться за переустройство мира.

Юрис едва ли не скорбно засмеялся и захлопнул правый иллюминатор, потому что Эрик был еще слаб, а они уже плыли на сороковой широте. Затем продолжал: