Свой остров

— Да, все еще держится в памяти. В августе мать должна была снова родить. Но что-то сделала с собой, и ребенок, девчонка, оказался мертвым. Только и сама мать больше не поднялась, все равно что паралич разбил. До этого как-то перебивались, с ведра перебранной кильки мать зарабатывала полторы копейки — руки у нее были проворные. Пятилетний Тийми присматривал за Оскаром, а я в свои восемь ходил время от времени помогать матери. Мой или твой отец пребывал в тюрьме — он исправлял мир еще в тысяча девятьсот пятом году. И от других отцов, если только мать знала их, тоже никакой помощи не было. Хлеб надо было покупать. Вначале нам еще давали взаймы, но потом перестали, говорили, чтобы мать отдала нас в приемыши, а сама попросилась в волостную богадельню. Мать думала, что поправится, — уже могла сама выходить во двор — и не хотела отдавать нас. Да и по совести сказать, когда была здоровой, горя особого мы не знали. И тут пошли по-своему мериться силой — увечная мать и деревенские. Деревня твердила, чтобы мать отдала нас, а мать отвечала — нет. Сперва мы с Тиймом ходили «занимать» хлеб у соседей. Вскоре поблизости уже не давали, и наши дороги уходили все дальше.

«Идут дети кылуской Юулы!» — говорили люди. «Когда же вы долг вернете?»

«В-в-вот мама в-в-выздоровеет, т‑т-тогда и в‑в-вернем», — говорил Тийми. Он заикался, особенно когда о долгах заговаривали.

«Ну да, ведь иначе как в долг вы не возьмете?» — смеялись люди.

Я уже понимал, что такое побираться, и ничего не говорил. Я нес мешок, Тийми, поглупее, просил «взаймы». Но это не нравилось людям.

«Чего это большой парень пялится и сопит. Просить не умеет, а съедает все у маленького».

Я вообще больше не хотел заниматься этим, но приходилось, дома был голод, и маленький Оскар походил на скелет. Помню, была уже осень, стояла снежная слякоть. Вяраваский Лаас дал нам по ломтю хлеба, в мешок, ничего не набрали. У Тийми ломтик был побольше, и, когда я свою долю съел, у него еще оставалось. Раньше мы обычно делились, но на этот раз он не дал. «Почему сам не п‑п-попросишь, а маленького об-б-бъедаешь». От вяраваского Лааса до Тахула было три версты. Тийм жевал, у меня текли слюнки. Какое-то время я крепился, потом снова попросил. Тийм дал на пару глотков, только аппетит взыгрался. Я взял и вырвал у него из рук остальное. Он полез на меня со своими маленькими кулачонками и орал так, будто его четвертуют, но разве это помогло. Съел — раза два всего и куснул — и зубы облизал. С того дня они у меня и начали расти.

Луна поднялась еще выше — бледная и голодная. Подбородок капитана подался вперед. Эрику вспомнились его собственные зубы — он уже давно не чистил их. Юрис продолжал:

— ...Мать умерла перед рождеством, нас, детишек, раскидали, То, чего я сейчас достиг, — это моя собственная заслуга. Тийми и Оскар были послабее, жизнь их сгрызла... Говорят о любви. Глупость. Не из-за любви, а из себялюбия человек прикован к своему родному отечеству и родному языку, потому что на этом языке и с этими чувствами ему легче проклинать своего капитана. Если человек нуждается в боге, то этот бог не бог любви, а бог себялюбия. Ласточка ест мушек, чайки рыбу, корова траву, лев овечку — а человек жрет их всех. Жрет даже то, что другим есть не годится. Склепает из железа пароход и мотается на нем из одной страны в другую, делает из дерева бумагу, из шерсти материю, строит из кирпича дом и приделывает себе из алюминия крылья — все одно и то же поедание. Ты тут спрашивал, как это я научился отличать человека от человека, домоседа от бегуна, того, кто держится судна и кто с него бежит. Когда мы летом станем ходить в Лондон, то пойди в зоопарк. Там лучше всего научишься искусству различать людей.

Лунный свет дрожал на столе и на дюжих капитанских руках. Шум моря, казалось, поглощал самые резкие высказывания Юриса. Эрик грыз костяшки пальцев. Нет, этот человек не дразнил его. То была речь повидавшего на своем веку человека, но отравленная таким эгоизмом, о котором он и представления не имел. Но ведь так нельзя думать — в двадцатом столетии. Общественный человек эпохи авиации и радио — и взгляд неандертальца. Что сказал бы Мартин, услышь он этот разговор! Эрику вспомнилось одно из выступлений брата на собрании перед молодыми социалистами. Это была ясная, деловая, полная внутреннего огня речь, которая вызвала всеобщее воодушевление. И когда Эрик решился теперь разъяснить Юрису общественную перспективу, то он словно бы говорил за Мартина, от имени Мартина, и его обращение к своему кровному брату на «ты» вдруг показалось настолько естественным, что он не понимал, как это он раньше не обращался подобным образом.

— Нет, неправда, что зоопарк — самое лучшее место для познания человека. Человек вовсе не муравей и не лев, человек — это человек. Эгоизм имеет свои пределы, и общество их определяет. Кем был человек сто, двести тысяч лет тому назад! Как он зависел от природы и от скольких зверей в то время ему еще приходилось убегать! Только взаимная выручка сделала человека тем, кем он является теперь. Однако лучшие дни человечества еще впереди! Электричество в каждый дом, каждому пользоваться автомобилем и самолетом! Каждому, по крайней мере, среднее образование. Спортивные площадки, плавательные бассейны, дома отдыха, чтобы всем были доступны литература и музыка — Бетховен и Шекспир для всего человечества!

— Конечно, Маркс и Ленин тоже?

— Разумеется, и Маркс и Ленин, потому что без них Бетховен и Шекспир и дальше останутся для привилегированных слоев. Если же достижения сегодняшней культуры станут достоянием всего человечества, как же укрепится тогда база, способствующая дальнейшему строительству прогрессивного общества. А сколько еще предстоит сделать! Сколько еще водопадов низвергается впустую, без того, чтобы кто-то обуздал их силу, сколько еще природных ископаемых не извлечено, сколько еще солнца бесполезно льется на песок пустыни и дожидается, чтобы человек обратил все это себе на пользу. И тогда, возможно, наступит время, когда человек сможет использовать скрытую силу атомного ядра, преодолеет силу земного притяжения, вырвется из околоземного пространства, чтобы немного оглядеться во Вселенной. Ведь это почти неприлично, что соседняя планета вращается от нас на расстоянии всего только трех световых минут, и никто из нас не предстал еще там с хлебом и солью.

— Так что — на всех парах вперед в рай!

— Рай пусть остается для попов. Вперед к более совершенному, более общественному человеку!