Свой остров

Он подсунул свою большую сильную руку под плечо Эрику, поправил подушку и поставил градусник. Потом взял запястье и начал считать пульс.

— Ничего, ничего, поправишься. В этом аду они не смогли бы сохранить тебе жизнь. В позапрошлую зиму оставил тут одного кочегара, потом вдогонку прислали свидетельство о смерти, счета за лечение и за гроб.

Эрик посмотрел на крашенный белым потолок и на удивление чистые коричневые стены. Это была каюта самого капитана.

В дверь постучали. Вошел стюард, в белом пиджаке, на правой щеке след старой, полученной в драке раны. Кланяющийся, покорный, словно официант. Никто бы не сказал, что он выступал за нормы Союза моряков.

— Господину капитану накрыть ужин в салоне или принести в каюту?

— Несите сюда. Сок для него есть? — Капитан указал на Эрика.

Стюард принес еду на двоих. Эрик был не в силах идти к столу. Юрис усадил его на койке и стал кормить, как ребенка.

...Счастье, что негры на этот раз так быстро справились с погрузкой; если бы прошла неделя или полторы, как иногда бывало, то косточки его уже гнили бы здесь. Говорят, здесь за два года человек превращался в тлен, в Эстонии червям лет пять приходится глодать. Теперь в Лас Пальмасе загрузятся углем — и прямым ходом в Данциг. Бывал ли там Эрик раньше? Африка на этот раз осталась неувиденной, но ничего, успеется, если только душа в теле сохранится...

Ночью Эрику было опять худо. Он бредил, и температура поднялась до сорока. Под утро его бросило в пот, и тогда вечерние скачки температуры поуменьшились.

Чем больше он выздоравливал, тем неопределеннее становилось его положение. Он увидел своего кровного брата другими глазами — никакой он не буржуй. И вместе с тем было странно, когда приходил стюард и обслуживал его, помощника кочегара, как господина, а мессбой готовил ему ванну. На два кубрика для тринадцати человек не было ванны, а тут ванной пользовался один капитан.

Юрис, казалось, угадал его сомнения.

— Ну что, неудобно? — спросил он.

— Да нет, слишком удобно.

— Стыдишься стюарда, на рождество оба были в одной компании, требовали зарплаты по нормам Союза моряков. Теперь неловко из-за того, что я считаю тебя своим?

...Своим? Почтение, родственные чувства и чувство отчуждения — все перемешалось. Эрику хотелось взять большие сильные руки этого человека и благодарно пожать их, хотелось быть ему таким же братом, как Мартину, но что-то мешало. Юрис все время обращался к нему на «ты», он же старательно выбирал слова, чтобы избегать обращений на «ты» или «вы».

— Не стоит благодарности. Конечно, я не всякого привечаю, любого другого такого неопытного я бы не взял на судно. Разве тебе мужики не говорили, по какому принципу я набираю команды обоих полубаков?

— Нет.

— Серьезно? Как-то не верится, что они по такому поводу не размышляют. Сотни мужиков ждут в порту своего шанса, а вот он, Юри или Яак, плывут... почему?

— Выбирают лучших. Меня взяли из милости.

— Лучших... Выбирают патриотов, которые в чужом порту не сбегут. На английских судах платят в два раза больше, разве это не привлекает? А мне нужны кочегары и палубные матросы, которые соглашаются на малое, но зато могут на полубаке клясть капитана на своем родном языке.

— Особо они вас и не клянут.

— Пусть клянут сколько душе угодно. Пусть клянут эстонское государство, правительство, премьер-министра и кого хотят, главное, чтобы все это, вместе взятое, считали родиной, той каморкой, которая привязывает их к моему пароходу. Есть два вида птиц: одни держатся гнезда, другим на него наплевать. На моем судне только те, кто держится гнезда, кто поет «Росла береза во дворе», кто привязан мыслями к своим невестам, женам и детям, даже к таким бабам, которые дома на чужих мужиков заглядываются.

— Нет мужиков, которые держатся за таких баб.

— Есть. Всякие есть мужики, молодой человек.

— И как же вы умеете выбрать именно таких людей?

— Штурманы и механики должны знать суда и машины.

Наступило молчание, которое капитан прервал через некоторое время:

— Неужто и вправду на полубаке не рассуждают о том, почему именно они оказались на судне, а другие перебиваются случайной работой?

— До сих пор нет.

— Тогда, наверное, и не станут. Тогда они живут «отечеством» и собственным воображением, считают себя лучше тех, кто не попал на судно.

— Но все-таки как вы умеете выбрать именно тех, «патриотов»?

— Ну, этому ни в морском училище, ни тем более в гимназии не обучают.

— А меня взяли на пароход, позволили перенести в свою каюту... (Он хотел добавить: «чтобы узнать, о чем рассуждают на полубаке?», но все же не сказал).

— Тебя велел перенести сюда, потому что, если бы ты умер, это был бы грех на мою душу. Хагьяса послал с палубы в машинное отделение, а боцман до пятнадцатого будет получать за дополнительную рулевую вахту. До этого срока никуда не торопись. Отец не очень обо мне заботился, и я должен был держаться от вас в стороне. Но помнить помнил...

— Да мы и не знали об этом...

Капитан поднялся и остался стоять перед ним.

— Не знали, что мы братья — кровные братья? Откуда же ты теперь знаешь?

Эрик ответил, что писал домой.

Юрис прошел пару шагов, побарабанил пальцами по столу и ничего не сказал. Взгляд его был прищуренным, лицо ничего не выражало. Но когда он снова заговорил, в голосе все же послышалась горечь:

— Ну да, хорошо хоть то, что жена знала, что у правоверного коммуниста были в молодости грешки простого смертного. Или тебя и Мартина растили в стеклянной банке... — Он повернулся спиной и замолчал.

В стеклянной банке... Широкие плечи Юриса покачивались в такт судну. Рутс, полубак и котельная показались настолько далекими, что их вроде бы и не было. Несуществующими казались и Лина, и Мартин, и мать. Тарту и Таллин. Он находился в море, с человеком, о котором он за эти два месяца кое-что узнал, и пароход шел неведомо куда. Кровный брат? Если бы он, Эрик, умер — этот человек и его бы выкинул за борт? Налетают отдельные крутые волны. Бархатные занавески на окнах каюты медленно колышутся.

Юрис проявлял прежнюю отеческую заботу, но в тот день ни о чем, кроме как о самом необходимом, больше не заговаривал. Лишь на следующее утро настроение у него поднялось. И Эрику полегчало, температура спала, он выбрался из койки, сделал несколько шагов по каюте и смог уже сам дойти до туалета.

— Кем же ты меня считал, когда пришел на судно? — спросил капитан.

Эрик пожал плечами, по лицу скользнула виноватая улыбка.