Свой остров

КРОВНЫЕ БРАТЬЯ

...В огромной цистерне плавали трупы. Мартин зацепил багром один труп и вытащил его. Это был остроносый старик, с пулевой раной в груди.

«Отец, — сказал Мартин. — Пуля в правом легком, если бы на два сантиметра ниже, отец остался бы в живых». Потом из бассейна вышли все остальные трупы, те, кого ночью расстреляли в Тондиском лесу, и сгрудились вокруг Мартина.

«У меня в сердце, — сказал Криваск, токарь, друг отца. — Вытащи!»

Мартин взял нож и сделал первый надрез. И тут же из цистерны выплыла новая партия трупов, те, кого товарищи отца считали необходимым «убрать с дороги...».

«Мы хотели правды», — сказал отец.

...Двадцать франков! Деньги не бананы, на дереве не растут. Предложил пять — ничего. Сошлись на десяти. Только этот соломенный сарай ужасно вонял.

Дошло?

Среди цветов обильных я тебя нашел...

...на берегу морском тебя лишь я люблю...

Эрик сам, казалось, плещется в какой-то жидкости. Это не вода и не спирт, пахнет керосином, которым наполняли коптилки в кубрике. Было жарко, суставы плавились.

— Проходит, — услышал он голос Вихалемма.

— Все остужал себя. Здешние края и до него навек остужали людей.

Первой ясной мыслью, которую он воспринял, было то, что судно стоит на месте. Машина не работала. Обезьяна грызла земляные орехи. На потолке в полубаке горела мушиная электрическая лампочка. И тут Эрика затошнило. Он перевесился на локтях через край койки. Казалось, из него выходила желчь.

— Я же говорил, — произнес Рутс. — Теперь, черт побери... — Он вытер пол тряпкой и выжал ее в ведре. — Ну что, обрел разум?

Койка снова потянула Эрика к себе, навалилась страшная усталость, В груди болело, на руках и ногах выступили волдыри, на теле красные пятна. Было жарко, и казалось, что он все время куда-то проваливается.

В кубрик заявились новые люди — камбузный юнга, стюард и матрос Хагьяс. Они были пьяные. «Шелковые флаги, парус в серебре, северному парню — женка-негритянка, валлерах, о валлерах, шелковые флаги, парус...»

— А ну заткнитесь, скоты, человек при смерти! — рявкнул Рутс.

— Ти-ти, ти-ти, — со злорадством придвинулся мессбой

[46]

[Камбузный юнга.]

. Колени его были, казалось, ватными, и он уже плохо соображал. Рутс оттолкнул его, тот грохнулся на пол. Там ему было хорошо, и он остался лежать в углу.

— Какого черта, кто это здесь концы отдает! О, смотри, мочки у парня шевелятся. — Стюард попытался приблизиться к койке Эрика. — Скажу я тебе, хоть ты и кровный брат капитана, но комрад, настоящий комрад, стоишь за нормы Союза моряков... Двое мы с тобой, двое — и если ты теперь загнешься...

— Тупицы! Помешанные! Дадите спать или нет! — гаркнул Кээрд. — Выпьют на пять франков, а шуму на пятьсот!

— А ну катись, горлодеры! Не то завянете у меня все, как подрост.

— Кто завянет? Кто?

— ...ну, вот что я тебе скажу, Каннь, тропическая лихорадка это, смотри, чтобы тебя в больницу не свезли! Я твой друг, знаешь, единственный друг, остальные все вражины и хотят от тебя избавиться.

...Эрик все проваливался и проваливался. В кубрик вошла Лина и уселась возле койки. Ладони ее были нежные и прохладные, словно большие ольховые листья. Но потом начали становиться все жарче.

«...Почему у тебя такие горячие руки», — простонал Эрик.

Большие Линины глаза плыли над ним. «У меня всегда температура», — жалобно сказала девушка, она стала удаляться и исчезла за раскачивающимися на стене фотографиями женщин в черных чулках.

Эрик снова проснулся ночью. Густая темнота окутывала его лицо и руки. Ничего, кроме темноты, ни иллюминатора, ни койки, ни кубрика, лишь его собственное дрожащее тело. Затем слух различил дыхание товарищей, и откуда-то издалека, словно бы с другого края несуществующей земли, донеслись глухие удары барабана. Они перебивались жутким лаем, казалось, что лает сама смерть. Эрика охватил ледяной страх.

— Мама, мама! — позвал он.

— Чего кричишь? — промычал с соседней койки Рутс.

— Принеси попить, — попросил Эрик.

Напарник по вахте зажег свет и протянул ему ковшик. Затем Эрик вновь метался между сном и явью. Был день, была ночь, то в кубрик собиралось много людей, то он оставался вдвоем с Бу‑Бу. Однажды обезьянка сумела освободиться от цепочки. Она беспокойно носилась по кубрику, наконец забралась на койку Эрика, обнюхала его лицо и попыталась стянуть одеяло.

— Уйди, Бу‑Бу, — устало попросил Эрик.

Обезьянка посмотрела на него странными черными глазами, сердито фыркнула и прыгнула к иллюминатору. Теперь Эрик видел только красноватый зад Бу‑Бу. Пришлось подняться, Бу‑Бу сдвинулась чуть в сторону, и они оба тоскливо смотрели сквозь небольшой иллюминатор на Африку. Выступающий далеко в реку причальный мостик, снующие негры, белеющие на берегу под солнцем высокие кучи арахиса, будто конические пирамиды, хижины туземцев, рядочек пальм и несколько белых домов европейцев.

С каждым днем пароход все глубже погружался в воду, поднимался частокол деревянных перекрестий причала — линия обзора у Эрика все больше сужалась. Тропическая лихорадка, начавшая было отступать, вдруг сделала новый недобрый скачок. Первый штурман Тянак приходил дважды на дню мерить температуру и давал лекарство. Капитан привел доктора. Тот решил, что дело very bad, и хотел отправить матроса в больницу. Но погрузка заканчивалась, негры быстро справились со своей работой, и на утро было назначено отплытие. Эрик сказал, что лучше умрет на пароходе, чем останется в Африке больным.

Наступил вечер. С реки, с негритянских каноэ донеслось долгое и протяжно-грустное, гортанное пение. Эрик отыскал кошелек и протянул Рутсу пять шиллингов. Не купил Лине деревянного идола, может, раздобудет, у них тут есть такие поделки.

То была люлька, в которой он раскачивался, голова и ноги попеременно касались потолочных щипцов. Где-то что-то шумело, и где-то что-то ритмично пульсировало.

Ему было хорошо. Казалось, кто-то словно бы вскидывал его все выше. Становилось яснее, светлее. И когда он открыл глаза, то увидел, что лежит в чистом, полном воздуха помещении, которое тоже то взмывало вверх, то опускалось.

Открылась дверь, и вошел дюжий, широкоскулый человек.

— Ну вот, опять белый свет видишь, — голос у капитана был густой и дружелюбный.

— Порядок.

— Вот и хорошо, теперь проси назад проездной билет.

— Проездной билет?

— Так ведь собрался отдавать концы. В Батхуре доктор сказал, что надежды нет.