Моя правда

— Недостаточно.

— Для кого?

— Для меня.

Я прикрыл глаза и медленно выдохнул, чувствуя, как внутри снова поднимается знакомое раздражение. Всё всегда возвращалось к этому. К его миру.

К его правилам. К его грязи, которую он всю жизнь называл необходимостью.

— Я не хочу лезть в твои криминальные дела, — сказал я наконец жёстко, глядя ему прямо в глаза. — Никогда не хотел и не буду.

— У тебя нет выбора.

— Ошибаешься. У меня как раз есть выбор.

— Нет, Виктор.

— Блядь, да!

— Нет.

Отец чуть подался вперёд, и голос его стал тише, тяжелее, опаснее.

— Рано или поздно я покину этот мир.

— Не драматизируй, Константин Викторович.

— Я не драматизирую. Я говорю о реальности.

— У тебя есть Михаил, отец. Он примет твоё место.

На этих словах отец впервые за всю поездку действительно изменился в лице. Едва заметное напряжение прошло по челюсти. Взгляд стал тяжелее. Пауза затянулась на долю секунды дольше, чем нужно.

— Михаил не примет моё место, — спокойно сказал он.

— Почему?

— Потому что Михаил хочет выйти из этой игры, — отец отвёл напряжённый взгляд к окну, медленно проведя пальцами по рукаву пальто.

Эта новость прозвучала для меня неожиданно. Михаил был не просто человеком отца. Не просто «правой рукой» и старым другом семьи. Он был частью конструкции. Одним из тех немногих мужчин, на которых отец действительно опирался. И если даже он хотел уйти Значит, всё это дерьмо давно прогнило изнутри сильнее, чем мне казалось.

— Ну а я даже не хочу туда входить.

Отец снова посмотрел на меня. И в этот раз в его взгляде не было ни раздражения, ни усталости, ни привычной жёсткости. Только тяжёлая, почти человеческая обречённость.

— Ты мой сын, — тихо сказал он. — И ты должен.

Эти слова повисли в салоне машины тяжёлым грузом, давящим на грудную клетку. Воздух стал плотнее, горячее, труднее для дыхания. Я смотрел на него несколько секунд, а потом медленно, очень тихо, но предельно чётко ответил:

— А если я не хочу быть тобой?

— Я и не прошу тебя быть мной.

— Да неужели?

— Да.

— Тогда чего ты хочешь?

Он выдержал короткую паузу. И потом сказал то, чего я, наверное, меньше всего ожидал услышать от него:

— Чтобы ты оказался сильнее меня.

Да уж, отец. Ты нашёл прекрасное время для своей философии…

Твой сын давно уже взрослый мужчина, умеющий ломать людей, принимать решения и смотреть в глаза опасности, но почему-то до сих пор так и не понявший, чью жизнь он вообще пытается прожить.

Машина плавно свернула к офисному зданию — огромному, стеклянному, холодному, давно ставшему ещё одним символом фамилии Орлов. Водитель остановился у входа.

Отец первым взялся за ручку двери. Но прежде чем выйти, всё-таки обернулся ко мне и сказал уже совсем другим тоном — тихим, неожиданно серьёзным:

— И ещё кое-что, Виктор.

— Мне кажется, с тебя уже достаточно на сегодня, отец.

Он выдержал короткую паузу. А потом очень спокойно произнёс:

— Если ты действительно собираешься не останавливаться… не ломай её.

— С чего ты решил, что это я её сломаю? — спросил я хрипло, чувствуя неприятное давление в груди.

— Потому что, она уже не в силах выдержать ещё одного Орлова.

Его слова вбивались мне под кожу тупым ржавым гвоздём.

Не ломай её

. Он знал меня насквозь. Понимал то, чего я сам в себе понимать не хотел.

Я резко захлопнул дверь обратно — с такой силой, что тяжёлый звук глухо ударился о стены подземной парковки. Водитель впереди нервно дёрнулся, вцепившись пальцами в руль, а отец, уже успевший одной ногой ступить на асфальт, замер и медленно, не торопясь, обернулся ко мне.

— Сядь, — глухо бросил я, чувствуя, как внутри медленно закипает что-то опасное, тёмное, давно копившееся под рёбрами. — Сядь обратно, отец, — повторил я уже жёстче, с нажимом, ощущая, как напряжение в салоне становится почти осязаемым.

Он ничего не ответил. Лишь молча закрыл дверь снаружи и снова опустился на сиденье рядом со мной, поправив рукав пальто медленным движением. В салоне повисла густая тишина, давящая на виски. Я повернул к нему голову не сразу.

Сначала просто сидел, глядя перед собой, стискивая зубы так сильно, что начинала ныть челюсть. Слушал собственное дыхание, тяжёлое, рваное, ощущал, как по позвоночнику ползёт раздражение. А потом всё-таки спросил:

— Что она скрывает?

— О чём ты?

— Не надо со мной играть. Только, блядь, не ты. И не сейчас.

— Я давно ни во что не играю, сынок.

— Тогда объясни мне, какого чёрта ты смотришь на неё так, будто она не просто очередная девка, которую ты вытащил из проблем? Кто она такая, отец?

Он не ответил. И вот это его чёртово молчание — спокойное, холодное — моментально сорвало во мне последние остатки самообладания.

— Кто она, блядь, такая?! — рявкнул я, резко ударив ладонью по кожаному сиденью между нами. — Почему ты её защищаешь? Почему позволяешь ей то, за что любую другую ты бы уже раздавил? Почему, чёрт возьми, выбрал именно её?!

Отец медленно выдохнул, устало прикрыв глаза. Снял перчатки окончательно, аккуратно положил их рядом, нарочно выигрывая себе лишние секунды. И меня это взбесило ещё сильнее.

— Ну? — процедил я сквозь зубы. — Я жду.

Он наконец повернул ко мне голову. И заговорил очень спокойно, почти тихо:

— Если Натали захочет, она сама расскажет тебе свою правду.

Я замер на секунду, неверяще уставившись на него. А потом коротко, зло рассмеялся, качнув головой.

— Серьёзно?

— Да.

— Ты издеваешься надо мной?

— Нет.

— Тогда отвечай нормально!

— Я ответил, Виктор.

Я резко провёл ладонью по лицу, с трудом удерживаясь от желания ударить кулаком по стеклу.

— Нет, отец. Это не ответ. Это херня, за которой ты обычно прячешь то, что не хочешь говорить.

Он чуть прищурился, и в его взгляде мелькнуло знакомое предупреждение.

— Следи за языком.

— А ты перестань уходить от вопроса!

Я подался вперёд, упираясь локтем в колено и вцепляясь пальцами в собственный затылок, чувствуя, как напряжение разрастается внутри раскалённым комом.