Моя правда

— Ты привёл в дом девчонку, на которой женился ради своих выборов. Ты говоришь, что это фикция — временно, выгодно, красиво, удобно. Прекрасно. Допустим. Но почему именно она? Почему не любая другая, которую можно было бы купить, подписать, одеть в бриллианты и поставить рядом с собой перед камерами? Почему именно Натали? В какого спасителя ты, блядь, заигрался?

Отец выдержал паузу, продолжая смотреть прямо мне в глаза…

Я должен, блять, что то понять по твоему взгляду отец? Или какого черта ты смотришь на меня так…

И в эту секунду меня ударило пониманием. Резким, мерзким внутренним щелчком.

Ощущением, когда ещё пытаешься не верить в догадку, но уже знаешь — она верная.

Я медленно выпрямился. Посмотрел на него уже иначе. И тихо, почти хрипло, сказал:

— Она похожа на неё…

Отец едва заметно напрягся в лице. У меня внутри всё мгновенно перевернулось, обрушившись вниз тяжёлой ледяной волной. На секунду даже дышать стало трудно. Я коротко усмехнулся — с болью, с яростью, с неверием.

— Да твою же мать… ну ты же не совсем с катушек слетел?

Я отвернулся к окну, сжав пальцы в кулак до побелевших костяшек. Перед глазами против воли всплыло лицо

Натали.

Её рыжие волосы, вспыхивающие медью на солнце. Её глаза. Её острый подбородок. Её привычка вскидывать голову так, будто весь мир может катиться к чёрту. И вместе с этим —

другое лицо.

Лицо, которое я не позволял себе поднимать из памяти слишком часто. Потому что оно до сих пор било больно.

Лара. Моя мать...

Её медные волосы, отливавшие золотом под солнечными лучами. Её тихий смех. Её упрямая улыбка. Её взгляд — тёплый, наполненный светом, которого оказалось недостаточно, чтобы удержать её в этом мире.

Я медленно повернулся обратно к отцу.

— Не говори мне… — голос мой прозвучал хрипло, надломленно даже для меня самого. — Не говори мне, что ты решил помочь какой-то девке с улицы только потому, что она похожа на маму.

Отец смотрел на меня молча. И в этом молчании было всё. Мой гнев. Его вина.

Его прошлое. Наше общее чёртово семейное кладбище, на котором каждый из нас давно научился жить по-своему.

— Скажи, что я ошибаюсь, — процедил я.

— Виктор…

— Нет, отец, даже не начинай!

Я резко подался к нему, ощущая, как внутри уже трещат последние остатки самообладания.

— Ты вообще слышишь себя со стороны? Ты притащил в дом живого человека — не картинку, не память, не фантом, а живую, реальную девушку! И что? Потому что она напомнила тебе маму?!

— Не смей так говорить, — тихо, но очень жёстко произнёс он.

— А как мне, блядь, говорить?!

— Спокойно.

— Спокойно?! — я рассмеялся, уже почти не контролируя ни тон, ни злость. — Ты хочешь, чтобы я спокойно слушал, как мой отец, который всю жизнь был холоднее гранита, внезапно решил поиграть в спасителя, потому что увидел в ней призрак женщины…

На этих словах он резко повернул ко мне голову, и впервые за весь разговор в его взгляде действительно вспыхнуло что-то новое.

— Следи. За. Словами, — отчеканил он, понижая голос.

Но меня уже было не остановить. Многое вдруг встало на свои места. Его странная мягкость к Натали. Его защита. Его терпение. Взгляд, которым он иногда смотрел на неё, думая, что никто не замечает. Теперь я понимал, что именно в этом взгляде было не так. Там не было желания. Не было даже обычного мужского интереса. Там было нечто хуже. Память. Тоска. И та чёртова нежность, которую мужчина, потерявший женщину, способен носить в себе десятилетиями, давно разучившись говорить о любви вслух.

Я провёл ладонью по лицу, чувствуя, как внутри всё выворачивает наизнанку.

— Это больно, да? — усмехнулся я, глядя на него уже почти с ненавистью. — Когда прошлое вдруг приходит в новом теле?

Он ничего не ответил. Только смотрел на меня так, будто каждое моё слово било точно в старые, незажившие раны.

Но всё-таки ответил:

— Да, Виктор, — сказал он глухо. — Она похожа на мою Лару.

В машине стало настолько тихо, что я слышал собственное дыхание. Я смотрел на него, не моргая. Мне хотелось его понять. Хотя бы раз в жизни понять этого человека до конца.

— На твою мать, — добавил он спустя паузу уже совсем тихо, уставившись куда-то перед собой.

Я сжал зубы так сильно, что в висках запульсировало.

— Ты больной.

— Возможно.

— Нет, не возможно. Ты просто, мать твою, больной, если решил, что можешь заменить мёртвую женщину живой девчонкой!

— Я не заменяю Лару, — отрезал он.

— Тогда что ты делаешь?!

Он резко повернулся ко мне и на этот раз в его голосе наконец прозвучала эмоция. Не злость.

Что-то хуже.

— Помогаю.

— Из жалости? — я зло рассмеялся, качнув головой.

— Из человечности.

— У тебя её нет!

— Есть. Просто ты привык не замечать.

— Да неужели?!

— Да!

Это «да» прозвучало неожиданно громко, тяжело ударив по салону. Даже водитель впереди снова напрягся, бросив короткий взгляд в зеркало. Отец сжал пальцы на подлокотнике, а потом уже тише, но с внутренним надрывом, которого я от него почти никогда не слышал, продолжил:

— Ты думаешь, я не понимаю, как это выглядит со стороны? Думаешь, мне самому это всё нравится? Думаешь, я не знаю, что этот брак — грязь? Что это сделка? Что это фарс? Думаешь, я слепой?

Я молчал. Он смотрел на меня прямо. И в его глазах сейчас не было ни политика, ни бизнесмена, ни криминального авторитета.

Только мужчина. Уставший. Выжженный изнутри. Одинокий до невозможности.

— Да, она напоминает мне Лару, — глухо сказал он. — Иногда до боли. До той самой чёртовой боли, от которой, как я думал, я уже давно сдох внутри. И да, когда я впервые увидел эту девочку, у меня на секунду остановилось сердце. Потому что мне показалось: прошлое просто встало передо мной живым.

Я замер. Не двигаясь. Не перебивая. Он редко говорил о матери. Почти никогда.

После её смерти в доме словно наложили немой запрет на любые разговоры о ней. Одно только её имя до сих пор могло разнести нас всех к чёртовой матери. И сейчас слышать это из его уст было тяжело.— Но я не помогаю Натали потому, что она похожа на Лару, — продолжил он, глядя куда-то мимо меня потемневшим взглядом. — Я помогаю ей потому, что потому что… она напуганная, загнанная, упрямая, несчастная девочка, которая уже давно тащит на себе больше, чем должна была тащить. Потому что у неё глаза человека, рано понявшего, насколько жесток этот мир.