Страница 90 из 162
Я чуть не сбилась с шага. Но тут же взяла себя в руки. И усмехнулась так холодно, как только смогла.
— Ни за что.
— Почему?
— Потому что это бред.
— Это не бред.
— Иди к черту, Виктор. Ты невыносимо самоуверенный, — сказала я, чуть вскинув подбородок.
— А такая красивая, когда врёшь.
Я на секунду растерялась и тут же он удовлетворённо усмехнулся. Ненавижу. Ненавижу, когда он ловит такие моменты.
Я подалась к нему ближе, улыбаясь так фальшиво, что со стороны это наверняка выглядело почти влюблённо.
— Ты избалованный, невыносимый, самовлюблённый псих, — тихо сказала я ему прямо в губы. — И меня к тебе не тянет. Меня от тебя тошнит.
Его ладонь на моей талии чуть сильнее сжалась.
— Вот только не надо, — тихо, уже совсем без улыбки ответил он. — Если бы тебя от меня тошнило, ты бы не текла на мои пальцы, только от одних поцелуев…
У меня внутри всё вспыхнуло.
Как же ты мне надоел… сколько можно?
— Да пошёл ты.
— Уже слышал.
— И ещё услышишь!
— С удовольствием.
Я поражалась его наглости. Неужели он не устал от вечной ругани? Почему он просто не мог промолчать? Меня просто разрывало изнутри от того, насколько легко он снова и снова вытаскивал из меня реакцию.
Виктор вдруг чуть медленнее повёл меня в танце, и теперь мы двигались совсем близко, почти не оставляя между нами пространства. Я чувствовала его дыхание у виска. Его ладонь на спине. Тепло его тела. И каждую секунду напоминала себе, что должна думать о другом. О том, зачем я вообще здесь. О том, что любовь, страсть, влечение — всё это сейчас не просто неуместно. Это роскошь, которую я не имею права себе позволить. Особенно с ним.
— Ты всё время пытаешься сделать вид, что тебя вообще ничего не трогает, — тихо сказал Виктор, будто читая мои мысли. — Но это не так.
— Ты слишком много думаешь обо мне, Виктор. Это уже выглядит нездорово.
— А ты слишком много думаешь, как бы мне не проболтаться о себе.
Я мгновенно напряглась. Взгляд Виктора стал внимательнее.
— Вот, — почти шёпотом сказал он. — Наконец-то живая реакция.
— Не понимаю, о чём ты.
— Врёшь.
Он медленно наклонился ко мне чуть ближе, и на этот раз в его голосе уже не было ни привычной насмешки, ни игры. Только спокойная, почти пугающая уверенность.
— Рано или поздно, — тихо сказал он, не отрывая от меня взгляда, — я узнаю твою правду, Натали.
У меня внутри всё резко, болезненно сжалось. Я тут же заставила себя усмехнуться. Легко и пренебрежительно. В очередной раз, делая вид, что его слова меня вообще не задели.
— Удачи, — холодно ответила я. — Только не надорвись.
— Я серьёзно.
— А я нет.
— Ты всё равно скажешь мне.
— Никогда.
— Посмотрим.
— Даже не мечтай.
— Твоя проблема в том, — тихо сказал он наконец, — что ты всё время воюешь одна.
— А твоя проблема в том, — так же тихо ответила я, — что ты думаешь, будто вообще имеешь право лезть в мою жизнь.
Он не отвёл глаз.
— Я уже влез.
Ненавижу, когда он прав.
Потому что да. Влез. Но мне хотелось вырвать его из себя с корнем. Пока ещё не поздно. Пока ещё можно.
Музыка начала стихать. Танец подходил к концу. Но вместо облегчения я вдруг почувствовала какое-то странное, иррациональное разочарование. Мне не хватило… я одновременно хотела, чтобы это закончилось, и чтобы не заканчивалось вообще.
Мне не понравилось это…
Виктор чуть сильнее притянул меня к себе в последний такт музыки. Настолько близко, что наши лица снова оказались рядом. И тихо, почти неразборчиво, сказал:
— Ты можешь врать всем вокруг сколько угодно, Гарфилд.
Я медленно подняла на него взгляд.
— Но не мне.
Музыка оборвалась. Вокруг раздались аплодисменты. Люди начали расходиться.
Мир снова вернулся на место. Только я почему-то всё ещё не могла нормально дышать. Я медленно убрала руку с его плеча. Выпрямилась. Снова натягивая на лицо нужное выражение.
— Ошибаешься, — тихо сказала я. — Именно тебе я совру первой.
И, не дожидаясь его ответа, развернулась и пошла обратно к Константину. Не оборачиваясь. Не позволяя себе обернуться. Хотя каждой клеткой кожи чувствовала его взгляд у себя на спине.
К середине вечера я поняла одну очень простую вещь — политические приёмы — это изысканная форма пытки. Причём пытки дорогой. С бесконечными разговорами, в которых каждый второй улыбался так, будто искренне рад тебя видеть, а каждый первый в этот момент уже мысленно препарировал тебя на куски.
Я устала. Весь этот вечер высасывал из меня силы не разговорами даже, не чужими взглядами, не необходимостью держать спину прямо и улыбаться там, где хотелось закатить глаза, а самой этой необходимостью всё время быть кем-то.
Я стояла у высокого столика, держа в пальцах уже, кажется, третий бокал шампанского, и с почти ленивым равнодушием наблюдала за тем, как очередной пожилой политик с безупречно зачесанными волосами что-то с важным видом объясняет Константину. Тот слушал его с идеально выверенной заинтересованностью, периодически кивая, чуть склоняя голову, вставляя ровно нужные фразы — и выглядел при этом так, будто родился не человеком, а сразу властью. Я усмехнулась в бокал. И в этот момент рядом со мной появилась Инесса.
— Ты тоже хочешь застрелиться от скуки? — лениво спросила она, забирая с подноса проходящего официанта сразу два бокала.
— Уже примерно полчаса, — не удержавшись я тихо фыркнула.
— Тогда выпьем за выживание.
— Строишь из себя подружку? — я посмотрела на неё с лёгким подозрением.
— Не обольщайся, — сухо отозвалась она. — Просто мне скучно, а ты хотя бы не пытаешься понравиться всем подряд.
— Для тебя это уже почти комплимент.
Инесса посмотрела на меня пару секунд, а потом вдруг неожиданно усмехнулась.
— Ладно, — она отпила шампанского. — Ты мне нравишься чуть больше, чем я планировала.
— Это уже признание.
— Не привыкай.
Я улыбнулась. По-настоящему. И, наверное, впервые за весь этот вечер немного выдохнула. Рядом с Инессой, как ни странно, не нужно было слишком стараться. Она не строила из себя добрую. Не пыталась меня полюбить. Не изображала ложное тепло. Она просто была такой, какая есть: резкой, холодноватой, прямой и, как ни странно, довольно честной в своей нелюбезности.
И это мне нравилось куда больше, чем чужая фальшивая приветливость.