Страница 44 из 162
Иногда я ловила себя на странной, пугающей мысли: если меня вот так ещё немного шлифовать, однажды я действительно перестану узнавать себя совсем. И, может быть, в этом даже был какой-то извращённый смысл. Потому что той Натали, которой я была ещё две недели назад, в этой новой жизни места не оставалось. Она бы тут просто не выжила. Каждый раз, когда я пыталась сопротивляться, внутри поднималась привычная, жгучая волна злости.
Но потом я вспоминала Риту и… все моментально оседало обратно, потому что какой смысл устраивать истерики из-за массажа, когда у твоей сестры между жизнью и смертью стоят деньги, аппараты и чужая, холодная воля мужчины, за которого ты завтра официально выйдешь замуж? Никакого. Поэтому я молчала. Выдыхала. Натягивала на лицо равнодушие и ехала дальше по этому заранее составленному маршруту, не как человек, а красиво одетая тень самой себя.
Только одна часть дня оставалась моей. Больница. Каждый день. Без исключений.
Я приезжала к Рите каждый день, даже если возвращалась оттуда потом с ощущением, что меня внутри снова и снова медленно выворачивают наизнанку. Палату ей действительно дали лучшую. Настолько лучшую, что от этого хотелось только сильнее плакать. Отдельная. Просторная и тихая. С мягким освещением, дорогим оборудованием, отдельной ванной, диваном для родственников, огромным окном и видом на заснеженный город, будто всё это могло хоть как-то компенсировать тот факт, что моя сестра всё равно лежала неподвижно, бледная, хрупкая, почти прозрачная, и по-прежнему не возвращалась ко мне.
Я сидела рядом с ней часами. Иногда молча, а иногда разговаривая. Просто держала её холодную ладонь в своих руках и рассказывая ей всякую ерунду — словно мы всё ещё были в обычной жизни, где можно было обсуждать идиотские сериалы, цены на продукты, соседей, парней, неудачные покупки, погоду. Я говорила с ней о всякой чепухе, потому что если бы начала говорить правду, я бы не выдержала.
Не знаю зачем, но я купила ей самые дорогие краски, о которых она так долго мечтала и принесла ей их в палату. Ведь когда она очнется, она так обрадуется им.
Я сходила с ума? Да и кажется слишком стремительно.
Иногда мне казалось, что её пальцы чуть-чуть дрогнули и я убеждала себя, что её дыхание становилось ровнее. Я ловила в её лице едва заметное изменение и сразу цеплялась за него, как утопающий цепляется за что угодно. Но врачи были вежливы и осторожны и это всегда означало одно:
хороших новостей нет.
— Состояние стабильно тяжёлое, — говорили они. — Организм держится. Мы делаем всё возможное, но нужно время.
Ненавижу эту фразу. Нужно время. Время — это лекарство, время всегда спасает. Да все это полная чушь…
Я смотрела на сестру, сидя у её кровати, и чувствовала, как внутри медленно накапливается что-то вязкое, тёмное и бессильное. Не истерика, а что-то тихое, хроническое отчаяние, которое не кричит, а просто живёт у меня под рёбрами, тяжелея с каждым днём.
Иногда я думала о Орлове, о том, что без него я бы, возможно, уже потеряла её и от этого становилось только сложнее, потому что благодарность к нему всегда шла рука об руку с чем-то другим… со страхом и унижением. С ощущением, что он, сам того не делая нарочно, держит мою жизнь за горло.
Он почти не появлялся. Не контролировал меня напрямую и не нависал надо мной каждый день. Но его присутствие всё равно ощущалось во всём. В машинах, которые меня возили. В людях, которые открывали передо мной двери. В счётах, которые я не видела, но знала, что они оплачены. В молчаливом уважении врачей. В платье, которое висело теперь в отдельной комнате его квартиры, как белая, безупречная насмешка над словом «
свадьба
».
Вечерами я возвращалась домой — в ту самую квартиру, куда он привёз меня несколько недель назад, и каждый раз ощущала одну и ту же странную, почти удушающую пустоту. Здесь не было ничего моего, кроме одежды, косметички, телефона и ощущения, что я здесь временно. Хотя всё вокруг всё яснее говорило обратное. Я пыталась привыкнуть к ней. К высоким потолкам. К идеально выстроенному свету и гладким поверхностям. К тишине, которая звенела особенно громко по вечерам, но квартира так и не приняла меня и я не приняла её тоже. В ней было красиво и мёртво, как в музее и именно поэтому каждый вечер я выходила на балкон. Это был мой маленький, нелепый способ почувствовать хоть что-то настоящее. Холод. Воздух. Город. Звук шин внизу. Редкий смех прохожих. Чужую жизнь, текущую где-то за пределами этого стеклянного, безупречного аквариума.
Вечером перед свадьбой я тоже вышла туда. На улице уже темнело. Снег падал лениво, крупными хлопьями, кружась в свете фонарей и оседая на перилах, на крыше соседнего дома, на голых ветках деревьев во дворе.
Я стояла босиком на холодной плитке балкона, кутаясь в длинный мягкий кардиган поверх белья и чувствовала, как мороз щиплет кожу. В пальцах тлела сигарета. Я ненавидела запах сигарет, но сегодня мне было плевать. Я медленно выдохнула дым в морозный воздух и закрыла глаза.
Завтра. Завтра…
это слово крутилось в голове с самого утра, как тихое, навязчивое проклятие. Завтра я надену белое платье и на мою руку наденут кольцо. Завтра я поставлю подпись и стану женой Орлова. Завтра я окончательно переступлю ту черту, за которой назад уже ничего не отмотать.
Мне казалось что я с ума схожу уже от этих мыслей… Почему я не могу смириться? Почему не могу просто успокоиться и дышать спокойно, ведь все так как я и хотела. Состояние Риты поддерживается? Да. У меня есть место где жить? Да. У меня забит холодильник продуктами, а завтра мне не нужно идти на не любимую работу? Тоже да. Но как бы я не жила раньше, как бы мне не было плохо, я была свободным человеком. Мне никто не говорил, куда идти и что делать. Никакой мужчина не мог управлять моей жизнью… теперь же все наоборот. И нет, я не разу не пожалела, что согласилась на это, потому что Рита все еще жива… и будет жить.
Сигарета горчила на языке. Я опёрлась локтями о холодные перила и посмотрела вниз, в заснеженный двор. Где-то в окнах напротив мелькали чужие жизни. У кого-то горел тёплый жёлтый свет на кухне. У кого-то мигал телевизор. Где-то женщина поправляла занавеску. Где-то мужчина ходил с кружкой по комнате. Где-то ребёнок прыгал на диване, пока кто-то, вероятно, ругался на него за это. Обычные, простые, глупо бесценные сцены и почему-то именно они больнее всего били по нервам, потому что мне вдруг ужасно захотелось чего-то такого же простого.