Моя правда

Поэтому меня ждало почти двадцать часов перелёта с двумя пересадками. Если после этого дерьма я не сдохну от головной боли — уже успех.

***

Спустя почти сутки я валяюсь в номере отеля, глотаю уже пятую таблетку обезболивающего. Ни хрена не помогает.

Тянусь к телефону, набираю отца. Нужно сообщить, что я долетел. Если я сейчас вырублюсь на сутки и не выйду на связь — он поднимет всех своих псов и начнёт искать меня по всему континенту. Старик тот ещё параноик. Но ему можно. Возраст, да и жизнь нашей семьи всегда была на грани.

Криминал — это только в фильмах красиво. В жизни — сплошное дерьмо.

Отец отвечает после второго гудка.

— Да, Виктор.

Голос у него спокойный, как всегда. На часах давно за полночь, но он, конечно, не спит. Сидит у камина, наверняка уже хорошо под градусом.

— Отец, я в России.

Потираю переносицу, надеясь хоть так приглушить головную боль.

— Это хорошо, сынок. Ты вовремя. Скоро выборы, я хотел, чтобы ты был рядом.

— Поэтому и прилетел.

— Есть ещё новости.

Слышу как отец делает глоток. Я слышу, как звенит стекло. Точно тянется к своему коллекционному виски.

Новости? Да их за последние месяцы хватит на три жизни. Разобраться бы с тем, что уже есть. Но тут он выдает то, что я не думал услышать от него вообще никогда.

— Я женюсь.

— Что?!

Я не понял, как подскочил на кровати. Голос сорвался.

— Что ты сказал?

— Ты всё правильно услышал, Виктор.

— Ты там, блядь, перепил, да? Хватит, старик. Тебе нельзя столько в себя лить, ты уже несёшь херню, — выдавливаю сквозь зубы.

У него вечное давление. Он должен беречь себя, а он опять нахрюкался до состояния, когда слова у него изо рта вываливаются без фильтра.

— Я трезв, Виктор. И я говорю серьёзно. Я женюсь.

***

Я проспал всего шесть часов. Больше — никак. Головная боль отпустила, но злость… злость жгла сильнее, чем ночью. После разговора с отцом я был готов сорваться, поехать к нему и впервые в жизни врезать так, чтобы он наконец спустился с небес и включил голову. Но я удержался. Остался в отеле.

А сейчас? Сейчас я снова ничего не могу сделать с этим бешенством. Оно будто прёт изнутри, ломает грудную клетку. Мне нужно было стравить пар. Я натянул спортивный костюм, схватил наушники и вышел в ближайший парк.

Но даже бег не помог. Ноги забивали ритм, дыхание сбивалось, воздух жёг лёгкие — а мысли всё равно неслись, не давая остановиться ни на секунду.

Женится? Он серьёзно?

Мамы нет всего два года, а он уже…

Он пытался объяснить, говорить о какой‑то «сложной ситуации», оправдываться, что так нужно. Но я не мог это принять. Не мог и не могу.

Потому что место мамы — святое.

И ни одна женщина, тем более чужая и фальшивая, не имеет права туда лезть.

У отца всю жизнь есть один человек, который идет за ним тенью. Тот, кто при любой возможности подставит, испортит, ударит в спину — и порой ему это действительно удавалось. Холодная война между ними длится уже тридцать лет.

Вадим Тихонов — бывший лучший друг детства. Они вместе начинали бизнес, вместе влезли в дела, вместе же и сели за финансовые махинации. Но Тихонову удалось перевалить большую часть вины на отца и выйти на свободу уже через год. А когда отец наконец освободился — Тихонов даже не протянул руку, наоборот, ещё и пнул его вниз, чтобы занять место повыше.

Но отец это так не оставил. Он вернул себе власть, деньги, своё имя. И всегда был на шаг впереди Тихонова.

Однако тот не отстал. Стоило отцу войти в политику — Тихонов сразу же объявился следом. И играл роль идеального семьянина так умело, что народ верил каждому его слову о процветании и светлом будущем.

Молодая жена.

Двое детей.

Картинка идеальная.

И единственное, в чём отец не мог с ним тягаться — это то, что мамы больше нет.

Но есть же мы — Яра, Инесса, я… Чёрт. Неужели без фальшивой невесты никак? Отец и так бы выиграл эти выборы. Но он считает иначе. Он хочет перетянуть на себя максимум внимания нужных людей. И свадьба — идеальный инструмент.

Перед выборами целую неделю будут идти званые ужины в их кругу. Наша задача — сделать так, чтобы все важные люди этого города оказались на стороне отца, а не Тихонова.

Блядь, ненавижу этот мир и то, как тут всё устроено. Я до последнего надеялся, что отец выберется из этого дерьма и на старости лет наконец поживёт спокойно — где-нибудь у океана, играя с внуками.

Но после смерти мамы он будто тянет на себе её смерть, хотя ведь он не виноват…

Мысли резко обрываются — дыхание сбивается, когда я плечом влетаю во что-то рыжее… и, черт, красивое. Не заметив девушку на беговой дорожке, я врезаюсь в её плечо. Телефон вылетает из её рук, падает мне под ноги. Поднимаю и вижу — экран в хлам.

— Извините.

Я протягиваю ей телефон, но она только открывает рот — и начинается.

— Оху… охереть. Ты вообще видишь, куда прёшь? Разуй глаза, тут люди ходят! Твою мать…

Ну вот, черт возьми, дом, милый дом. Давненько девушки так со мной не разговаривали.

— А ты показалась мне красивой, пока не открыла свою помойку, — спокойно обрываю её словесный поток.

— Что ты сказал? Помойку?! Да ты совсем… — она орёт, не сбавляя оборотов.

— Слушай, Гарфилд, ты сама не смотришь, где идёшь. Это дорожка для бега, а ты…

Я встречаюсь с ней взглядом, и что‑то внутри будто щёлкает. Она выглядит потерянной. Злится, но будто бы не от злости.

— Для бега? — вдруг спокойно спрашивает она.

— Да, и ты… — начинаю, но она, конечно же, не даёт договорить.

— Ну так блядь, беги! Чего встал? — снова сыплет на меня ругательствами. — И сам ты кот бродячий! Понял, идиот?!

Разворачивается и уходит.

Что? Бродячий? Серьёзно? Она что, мультики в детстве не смотрела?

— Гарфилд вообще-то был домашний! — кричу ей вслед, но она уже не слушает.

У девушки с самого утра явно всё пошло наперекосяк. Хотя, если честно, у меня настроение тоже хер... плохое. Но, в отличие от неё, я не кидаюсь на людей, как злая псина, только потому, что жизнь решила вытереть об меня ноги.

И вообще, она сама виновата — шла где попало. Но оправдываться я не собираюсь. Телефон она разбила из‑за меня — факт.

Разворачиваюсь и бегу за ней.

— Подожди!

Я кричу, увидев её рыжую копну, болтающуюся при каждом шаге.

Она наконец-то останавливается, когда я догоняю её.

— Слушай… да, ты шла там, где не надо. Да, сама спровоцировала…