Моя правда

Глава 9. Виктор

«Чужие решения иногда ломают нас сильнее, чем собственные ошибки.»

Достаю беспроводные наушники, телефон. Накрываюсь пледом. Закрываю глаза — хотя прекрасно знаю, что уснуть в этом железном гробу я всё равно не смогу. Ненавижу перелёты с детства.

Сестры всегда прыгали от радости, когда мы собирались на море, а я — как дурак — просил оставить меня дома. Не потому что боялся. Летать я не боюсь. Меня бесит само состояние в воздухе. Будто давит на череп так, что ещё чуть-чуть — и мозги размажет по всему салону.

Стюардесса уже пару раз подходила, предлагала выпить

«для расслабления

». Знает же, что делает. Но я однажды попробовал. После того полёта провёл всё время в туалете, стоя на коленях перед унитазом, как перед Богом, которого не выбирал.

Мама всю жизнь списывала это на гипертонию. А я просто чувствовал себя пацаном-слабаком, который не может совладать со своей башкой.

Музыка в наушниках заглушает шум двигателя, но не мои мысли. Они крутятся в голове, как испорченная пластинка. Перед отъездом я закрыл все дела с юристом. Диане оставалось лишь поставить подписи там, где стоят галочки. Пять минут. Но жена — теперь уже практически бывшая — отказывается разводиться. Упрямо. До последнего.

Детей у нас нет, квартиру и машину я оставляю ей. Только бы отпустила.

Телефон вибрирует, экран вспыхивает уведомлением. Я даже не смотрю — и так ясно, кто это.

Диана.

И снова, наверняка, будет умолять, просить, вешаться на чувства, которых у меня к ней уже нет. И вот что я никак не могу понять… зачем люди изменяют? Неужели так сложно просто сказать:

«

Я больше тебя не люблю…

»

Я бы принял.

Смирился.

Отпустил.

Правда. Но Диана выбрала другой путь. Сделать из меня классического рогоносца, который работает, обеспечивает, тянет всё на себе, пока она скачет по чужим членам. И да — «

любовник

» у неё был не один.

Первый раз… Я не простил. Это было бы слишком громкое слово. Я просто смирился. Проглотил. Она рыдала, умоляла, присягала, что это случайность, что алкоголь всё испортил. А у неё с алкоголем всегда были проблемы.

Диана не умела остановиться. Никогда.

Пара бокалов? Да бросьте. Это всегда превращалось в пьянку

«до отключки»

, до провалов в памяти.

И каждый раз я спрашивал себя:

Зачем я всё это терплю?

Конечно, она обещала бросить всё это. Перестать прожигать свою жизнь. Клялась, что возьмётся за ум.

Но, разумеется, Диана ничего не изменила. Всё продолжилось точно так же, как и раньше. А вот я продолжать уже не мог. Доверие к ней просто исчезло.

Нет, я не стал тем, кто проверяет каждый её шаг, читает переписки, пока она в ванной, или требует пароли от соцсетей. Мне это было не нужно. Я и так знал, что обязательно там найду. Я просто ждал момента, когда она сама поймёт и уйдёт.

Я зарывался в работу днём и ночью. Специально задерживался до позднего вечера, проводил выходные в офисе под предлогом новых проектов. Я хотел, чтобы она ушла сама. Хотел стать для неё «

плохим

», вечно занятым, ненужным.

Но, как ни странно, Диану это полностью устраивало.

Мой образ жизни давал ей ещё больше свободы — больше вечеринок, больше ночей, о которых она потом «

не помнила

».

Последние два месяца я отдавал всё время открытию нового филиала компании в Бруклине. Через месяц мне нужно быть в Лондоне. На моих плечах слишком много ответственности — и я больше не могу тащить ещё и эти отношения, которые давно умерли.

Я пытался всё исправить. Я верил ей. Но смысла продолжать больше нет. Мы не смогли сохранить семью. Да и какой семьёй мы были на самом деле?

Если честно — никакой.

Я дал себе две недели перерыва. Вернуться домой. Я не был в России больше года. Отца видел полгода назад. Инесса, старшая сестра, прилетала несколько месяцев назад — но гостеприимством в нашем доме даже не пахло. Она поругалась с Дианой, и мне пришлось увезти Инессу в отель, пока всё не зашло слишком далеко.

По этой же причине я не позволил приехать Яре. Я бы придушил Диану голыми руками, если бы она хоть раз косо посмотрела в сторону Яси. Младшей сестре было девятнадцать. После смерти мамы… это было тяжело.

Если мне, взрослому мужику, её уход дался так болезненно, то что говорить о Ясе — семнадцатилетней девчонке. Это оставило в ней глубокий след. Терапия помогла, но такие вещи остаются с человеком навсегда.

Можно сказать, именно Яраслава и настояла на моём приезде. Я обещал, что перед Лондоном обязательно прилечу, тем более у отца скоро выборы.

Старик решил податься в депутаты на старости лет. Ну а что — в бандитских разборках его возраста уже ничего интересного, видимо, стало скучно. Строительный и ресторанный бизнес растут, у него всё цветёт, пока у меня — дни и ночи в работе. А он вдруг решил стать примером законопослушного гражданина.

Да, мой отец совсем не святой. Очень далеко от святого.

Во втором классе надо мной смеялись: мой отец сидел в тюрьме, пока папы других ребят ездили на работу, забирали их из школы, водили на футбол.

Но в пятом классе он вернулся.

И тогда всё изменилось.

Смеяться перестали. Сторонились — да. Боялись — тоже.

И я впервые понял, что уважение и страх иногда идут в одном пакете.

«Это сын того самого Орлова»

— эту фразу я слышал на каждом шагу.

Учителя в школе меня к доске лишний раз не дёргали — боялись. Хотя учился я, честно говоря, паршиво. И всё‑таки им приходилось ставить мне двойки, глотая страх. Родителей вызывали редко — слишком уж громкой была фамилия Орлов.

Константин Орлов — отец троих детей, верный муж… и глава криминального мира нашего города.

Осуждал ли я его? Сначала — да. А потом просто принял. У отца в голове всегда водились тараканы, но плохим отцом он не был. Он приходил на все выступления Инессы и Яры, на мои соревнования. Однажды явился даже с пулей в плече — потому что знал, насколько для меня важен его взгляд, его присутствие. Правда, после этого ему пришлось сразу уйти: он, блядь, кровью залил пол зала.

Он любил мать. Любил так, что это было видно каждому слепому. После её смерти он будто сломался. Почти все дела в бизнесе передал мне. А теперь вот решил в депутаты податься. Выборы через пару недель, но всем давно ясно, кто там победит. У отца есть власть в каждой дыре этого города — он и кресло себе оставит, и порядок наведёт по‑своему. Но он хотел, чтобы в этот момент вся семья была рядом.