Страница 18 из 162
Меня прорвало на кашель — громкий, рваный, будто лёгкие пытаются вырваться наружу, спасаясь от едкого дыма. Дерьмо. Как люди вообще могут это курить? Я швырнула пачку в мусор и просто сидела, хватая воздух, словно после бега. А в голове крутилась одна и та же мысль, снова и снова возвращая меня в кабинет врача.
— У вашей сестры, вследствие черепно‑мозговой травмы, очень тяжёлые повреждения мозга, и они продолжают прогрессировать. Организм Маргариты сейчас крайне слаб. Очень большой процент тела находится в ожогах… — голос врача был до абсурда спокойным, ровным. И от этого спокойствия меня разрывало ещё сильнее.
— Что нужно сделать? Скажите. Лечение, препараты — я достану деньги. Я всё сделаю…
Врач тяжело выдохнул.
— Натали, послушайте.
— Нет… это вы меня послушайте. Она — ребёнок. Она не заслуживает всего этого. Она должна жить! Понимаете? Жить! Это я должна была оказаться на её месте. Я — бесполезное существо в этом мире, а не она. Она должна жить! — я почти кричала, не контролируя дрожь в голосе, слёзы, дыхание. Всё внутри меня рвалось наружу. Мне больно. Не вынести его слов.
— Натали, прошу вас, успокойтесь. Я понимаю ваше эмоциональное состояние, понимаю, что вам трудно контролировать свои эмоции.
И снова этот тон. Спокойный. Ровный. Словно речь не о моей сестре.
— Да нихрена вы не понимаете! — я резко подалась вперёд. — Говорите прямо. Зачем вы меня позвали?!
— Ваша сестра находится в крайне тяжёлом состоянии. Большая часть структур мозга повреждена, мозговая активность минимальная, кровообращение…
— Вы можете сказать по‑русски?!
Небольшая пауза. И затем он произнес то, что сломало меня изнутри.
— Маргарита почти мертва, — он смотрел прямо мне в глаза и ни один мускул на его лице не дрогнул.
— Что…
Не слово — хрип. Колени подкашиваются, плечи опускаются. Мир темнеет по краям.
— Сейчас Маргарита находится в коме. Но всё идёт к необратимому прекращению функций головного мозга. При констатации смерти мозга, что юридически является смертью человека…
— Смертью? — голос будто прорывался сквозь оцепенение. Я вскочила с кресла. — Рита жива! Она дышит! Её сердце бьётся! Она…
— Всё это происходит только благодаря работе аппарата.
— И что это значит? — слова вихрем срывались с губ. — Вы ведь не можете отключить её… вы не имеете права… нет! Это же убийство!
— Сейчас мы не можем отключить вашу сестру, — врач говорил ровно, почти тихо. — И никто не собирается этого делать. Но я обязан подготовить вас к тому, что вас ждёт…
— Почему вы рассматриваете только такой вариант?! — я не узнавала свой голос. — Почему вы не боретесь за неё? Почему?!
— Моя медицинская практика насчитывает более тридцати лет, — он сделал короткий вдох. — И я могу уверенно сказать: в случае с Маргаритой только чудо может изменить ситуацию. Но я человек науки. Я не верю в чудеса. Я смотрю на факты.
— Ах, вы смотрите на факты?! — я сжимала кулаки, ногти впивались в ладони. — А это — моя сестра! Мой единственный родной человек! И она будет жить. Она обязана жить!
Пелена воспоминаний накрывает меня, и вдруг — я снова на той самой лавочке в пустом сквере.
Сказать, что мне больно, — ничего не сказать. Но моя боль ничто по сравнению с тем, что переживает сейчас моя Рита.
Она ведь даже не может рассказать об этом.
Её тело — ожоги, травмы, переломы… Боже, как она всё это выдерживает?
И одна только мысль о том, что она, возможно, уже ничего не чувствует…
Нет.
Она чувствует.
Она жива.
Она с нами.
И она обязательно придёт в себя.
Врачи ошибаются, чудеса случаются. Дети безгрешны — они не заслуживают такого.
Но стоит эмоциям отойти хоть на шаг, как включается холодный расчёт, и слова доктора снова пронзают меня. А что если я действительно должна поступить так, как советует медицинский персонал? Что если мне правда нужно готовиться к худшему?
Если наступит та самая «смерть мозга», меня никто даже не спросит. Риту просто отключат от аппарата, а её органы… Господи, он ещё осмелился упомянуть донорство. Сказал, что много детей Ритиного возраста ждут свою очередь. Он в своём уме? Мысленно расчленить мою сестру, пока она еще жива.
Я снова заставляю себя подавить эмоции. От них нет толку, они делают меня чужой, странной, неадекватной — словно я мешаю, а не пытаюсь спасти свою сестру. И всё, что им от меня нужно, — деньги.
Врач озвучил сумму, необходимую для ежедневного поддержания жизни Риты на аппарате, стоимость препаратов, шансы от которых — жалкий один процент… но я обязана использовать даже этот процент. Сумма такая, что у меня перехватило дыхание. Мне захотелось продать одну почку… а лучше две — лишь бы хватило.
У меня нет недвижимости, которую можно продать ради спасения Риты.
Квартира родителей даже не была застрахована, и после пожара там остались только пепел и запах гари. Восстанавливать всё придётся мне, но смысла нет — денег на это тоже нет.
У меня нет родственников, у которых можно занять и потом полжизни расплачиваться. У меня нет никого.
Только Рита.
И я.
Точно… я же могу взять кредит в банке.
Стоп. Нет, не могу. У меня нет официальной работы, зарплата — в конверте. По документам я безработная, и никто не даст мне такую сумму.
Блять… что мне делать?
В голову полезли самые тёмные, неприятные мысли. Одна девочка из ресторана… Чёрт. Нет. Я не смогу.
Она уволилась месяц назад, потому что там за пару часов зарабатывала столько же, сколько я за несколько дней, разнося еду. Но смогу ли я, как она?..
Когда она уходила, она сказала:
— Натали, если что, звони. Мой агент…
Она прекрасно знала, в каком безденежном болоте я тону.
— У тебя даже агент есть? — сказала я тогда, с пренебрежением.
— Конечно. Очень хороший парень, он даёт мне самых лучших клиентов.
— Нет, пожалуйста, без подробностей… Не хочу это слышать.
Мне тогда стало так мерзко, что желудок скрутило, а она лишь усмехнулась.
— Я тоже сначала плевалась, а потом поняла — отсосать за пару сотен тысяч куда приятнее, чем выслушивать местных козлов и горбатиться по шестнадцать часов.
Её номер всё ещё в моих контактах.
А значит… я могу.
Блядь.
Нет.
Не могу.
«Ты должна! Ради сестры! Ты обязана попробовать, даже если будешь ненавидеть себя!»