Моя правда

— И не думай, что я всех подряд тащу к себе домой, будто я какая‑то добрая овечка. Вчера я трахалась с твоим парнем, если ты не забыла. И я не привыкла быть чьей‑то любовницей. Я просто… хотела тебе помочь.

— Мне не нужно помогать

Я отпускаю её руку и отступаю на несколько шагов.

— Спасибо ещё раз… но я пойду.

Я разворачиваюсь, дохожу до двери — и только тогда осознаю очевидное.

— А где… мои тапочки?

— В мусорке, прости, — Яра подходит ближе. — Они промокли, были в грязи и жутко воняли сыростью. Как можно было выйти из дома в плюшевых тапках? А?

От её слов мне вдруг захотелось расплакаться. Как ребёнку. В голос.

Прямо завыть.

Но я не могла позволить себе это при чужом человеке. Не могла показать слабость. Только организм, похоже, решил, что с меня хватит, и больше не хотел бороться. Я прислонилась спиной к двери и закрыла глаза.

— Держи.

Я открываю глаза и вижу перед собой белые кроссовки.

— Они стоят как моя почка. Убери.

Я невольно морщусь, узнав бренд.

Я покупала себе вещи на распродажах, в секонд‑хендах… если покупала вообще. Уже и не помнила, когда в последний раз брала что‑то для себя. Но это не значит, что я не знала цену обуви, которую Яра протягивала мне сейчас.

Прокручивая по ночам ленты соцсетей, я не могла понять, как люди тратят сотни, тысячи, миллионы на тряпки. Они вообще осознают ценность денег? Я никогда не смогу понять таких.

— Это мой тебе подарок на прощание. Возьми. Иначе я обижусь, — Яра по‑детски надувает губы, улыбаясь, и снова протягивает мне кроссовки.

— Я не могу их взять, — я упорно отступаю.

— А босиком на улицу ты можешь?

— Слушай, спасительница.

Я выдыхаю.

— Я тебя не понимаю, и, если честно, понимать не хочу. Но я не возьму кроссовки, которые стоят как чья‑то машина. Это раз. Во‑вторых, если у тебя найдётся что‑то попроще, я с удовольствием одолжу это на пару часов. Просто дойти до ближайшего магазина и купить обувь на те деньги, которые у меня есть.

— Зачем ты всё усложняешь?

Яра смотрит на меня с искренним непониманием, но всё же уступает.

Через несколько минут она паркует свой «Мерседес» у магазина, адрес которого я вбила в навигатор. Я быстро выскакиваю из машины. Возвращаюсь через пятнадцать минут — на мне новые дешёвые, но удобные кроссовки, а в пакете аккуратно лежит обувь Яры. В машину я не сажусь. Яра сама выходит мне навстречу.

— Держи, — протягиваю ей пакет. — Ещё раз спасибо. За всё. За помощь, за обувь…

— Хватит меня благодарить, — она улыбается и ставит пакет на пассажирское сиденье своей машины.

— На этом всё. Наше маленькое путешествие заканчивается, — я нервно смеюсь. — Я уже опаздываю.

— Может…

— Нет, Яр, — я поднимаю ладонь. — Не надо меня подвозить. Иначе я вообще от тебя не отвяжусь, — снова смеюсь, немного фальшиво. — И обниматься не будем. Я это не люблю. Ну… пока.

Я забрасываю спортивную сумку на плечо, бросаю на неё последний взгляд и ухожу.

Правда… я благодарна судьбе, что вчера она подкинула мне эту искреннюю, добрую душу. Но она слишком хороший человек для такой, как я…

— Натали!

Я снова слышу её голос — она спешит за мной. Я оборачиваюсь.

— Что…

Но она не даёт мне договорить.

— Я всё понимаю. Ты не хочешь общаться, не хочешь друзей…

— Слушай, ты что, в психологи подалась? Не поможет. Мне уже давно что‑то посильнее надо — психиатра, например. Так что не утруждайся…

— Да помолчи ты хоть секунду, — Яра кладёт руку мне на плечо, тяжело дышит. — Хотя ты и права: психолог тебе действительно нужен. Могу посоветовать одну женщину, я год у неё в терапии была. Но сейчас не об этом. Просто возьми.

В её руке — маленькая сложенная бумажка.

— Это мой номер. Если вдруг тебе что‑то понадобится. Любая помощь…

— Нет.

Я машинально отодвигаюсь. Но она мягко вкладывает бумажку мне в ладонь.

— Просто возьми. Мы никогда не знаем, что будет завтра. Так мне будет спокойнее за тебя. Вот теперь — пока.

Она разворачивается и уходит.

Я стою, держу бумажку. Что… это было?

Зачем ей это?

Зачем я — ей?

Я сжимаю бумажку сильнее. Хотела выбросить… но всё‑таки убрала её в задний карман джинсов. Вряд ли она мне когда‑нибудь понадобиться. Но почему‑то выбросить я так и не смогла.

***

«Когда у тебя отнимают всё, ты хватаешься даже за то, что может тебя уничтожить.»

Я вошла в палату — и будто уперлась грудью в невидимую стену. Воздух застыл, не желая проходить дальше горла. Всё внутри сжалось в маленький тугой ком.

С каждым днём смотреть на Риту становилось всё больнее.

Я подошла к её кровати, пододвинула стул и буквально рухнула на него.

— Привет, сестрёнка…

Я осторожно коснулась её холодной руки.

Как же я хотела, чтобы она услышала. Чтобы хоть чуть‑чуть шевельнула пальцами, открыла глаза… чтобы вернулась ко мне. Чтобы снова смеялась своим звонким, родным смехом. Чтобы просто жила.

Позади раздалось тихое «

кхм

», и я обернулась.

У двери стояла молодая медсестра в сером костюме, светлые волосы собраны в небрежный хвост — она явно стеснялась привлекать моё внимание.

— Да?

Я быстро смахнула выступившие слёзы.

— Лечащий врач вашей сестры хотел бы обсудить с вами некоторые детали. Медсестра кивнула на дверь. Я встала, наклонилась к Рите и быстро поцеловала её ладошку на прощание.

С трясущимися руками и неестественно большой надеждой я заходила в кабинет. Казалось, что если я задержу дыхание, всё изменится. Но спустя час я вышла оттуда и просто сползла по холодной стене, зарывшись лицом в колени, пытаясь не завыть в голос.

Ко мне бросились сотрудники больницы, кто‑то поднёс воду, кто‑то протягивал успокоительное, но я слышала только собственный пульс и тупую боль внутри. Я хотела кричать. Так громко, чтобы тот, кто там, наверху, наконец услышал и перестал издеваться над нашей судьбой.

На дрожащих, ватных ногах я выбралась на улицу. Мир вокруг плыл. Я дошла до ближайшего магазина, купила пачку сигарет и осела на лавочку в сквере. Я никогда не курила. Никогда. Но сейчас хотелось хоть чем‑то заполнить пустоту внутри. Зажгла сигарету, резко затянулась… Господи, какая же это мерзость.