Моя правда

Я ясно понимаю, что работая официанткой, я никогда не заработаю нужную сумму. Даже если вычеркну выходные, сон и собственную жизнь. Мне срочно нужна другая работа. Но где? Где мне заплатят столько, сколько нужно для Риты?

И, если честно, мысли, которые приходят мне в голову, совсем не радуют.

Иду в ванну, чтобы смыть с себя всю грязь вчерашнего дня, но останавливаюсь на полпути — телефон вибрирует, приходит СМС.

Кирилл:

«Не пиши мне и не звони. В квартиру не приходи. Видеть тебя не намерен.»

Серьёзно?

У меня даже на секунду возникает желание рассмеяться в голос от его пафосного текста, но сил не хватает даже на это. Пальцы сами набирают короткое:

«Пошёл нахер»

И, не дожидаясь отправки, я швыряю телефон на кровать и иду в ванну.

Я просидела там около получаса, и выбраться оказалось сложнее, чем я думала. Я просто… расслабилась. Позволила себе хоть на минуту отдаться тишине и теплу.

Я давным‑давно не лежала в ванне, не наполняла её горячей водой с пеной, не позволяла себе этот маленький роскошный ритуал — расслабить тело и отпустить мысли.

В своей съёмной квартире я не могла себе такого позволить.

Во‑первых, лишние литры воды больно били бы по моему и так пустому кошельку.

Во‑вторых, там у меня была старая ванна, и как бы я ни терла её всей доступной химией, отмыть въевшийся налёт было невозможно. А здесь… впервые за долгое время я чувствовала хоть какое‑то тепло. Хоть какое‑то «я ещё жива».

После ванны я переоделась в свои единственные чистые джинсы, накинула клетчатую рубашку и, закинув сумку на плечо, тихо вышла из спальни. Я надеялась ускользнуть до того, как Яраслава проснётся. Хотела даже оставить ей короткую записку с благодарностью — хоть что‑то в ответ на её помощь.

Но стоило мне сделать пару шагов, как стало ясно — мой план провален.

— Проснулась?

Я услышала её голос и непроизвольно сжалась.

— Кофе или чай? Извини, больше мне тебя угостить нечем.

Мне ничего не оставалось, как пойти на звук её голоса. Я нашла девушку на просторной светлой кухне. Она стояла у кофемашины в милой белой пижаме в мелкий розовый цветочек. Волосы собраны в небрежный пучок, и всё это придавало ей такое домашнее, тёплое очарование, что мне стало неловко от собственного вида.

Я вдруг поймала себя на мысли, что последний раз носила пижаму… в детстве.

Мама подарила её мне на Новый год — розовую, со звёздочками.

Это была моя последняя пижама.

С тех пор я спала в старой растянутой футболке, а если она была в стирке, то могла и совсем лечь в кровать в одних трусах — просто потому что сил искать что‑то ещё у меня не оставалось.

И, стоя сейчас на этой уютной кухне, я чувствовала себя будто человек из другого, более тёмного мира, случайно ступившего ни туда.

Неприятная мысль настигла меня, как холодная волна…

Я завидую?

Я?

Нет.

Никогда раньше я не ощущала этого липкого, удавочного чувства. Это не зависть… но что‑то неприятно и звонко отдаёт под рёбрами, будто внутри стукнули ложкой по пустой металлической чаше.

— А у тебя в паспорте так и написано —

Натали

? Или всё-таки

Наташа

? — голос Ярославы вырвал меня из оцепенения. — Прости, просто интересно.

Она неловко повела плечами, будто извиняясь за собственное любопытство.

— Я слышу этот вопрос, наверное, уже сотый раз за двадцать пять лет, — вздохнула я и подошла к кухонному островку. От чашки в её руках поднимался тёплый, насыщенный запах свежемолотых зёрен. — Так что удивить меня сложно. В паспорте действительно написано «На-та-ли», — спокойно сказала я. — Но в жизни так почти никто не зовёт. Чаще Ната. Мама в детстве называла «Туся», а потом… тварь, шлюха — ну и весь её богатый словарный запас.

Слова сорвались слишком легко, будто я просто открыла кран, и из меня полилась старая грязная вода.

— Извини.

Глаза Яры округлились, и голос стал мягче. — У вас всё… ну… плохо, да? С мамой?

Мне даже стало её немного жалко — от того, как искренне растерянно она выглядела. Без косметики, без этой своей модной, громкой оболочки - Яраслава казалась настоящей. Юной. Слишком доброй и открытой для людей вроде меня.

— Она умерла, — вырвалось у меня, и Яра будто окаменела от шока. — И да, отношения были плохими… но теперь уже нет смысла об этом думать.

— Я понимаю, как это…

Её тёплая ладонь накрыла мою, и у меня внутри всё скрутило. Хотелось отдёрнуть руку — не потому что неприятно, совсем нет. Просто я не выношу чужой жалости. Не хочу казаться слабой. Но и обидеть её не хотелось, поэтому я замерла и просто встретилась с ней взглядом.

— Терять близких тяжело, — голос Яры дрогнул, глаза блеснули от слёз. И вдруг, совершенно неожиданно, мне захотелось обнять её. Странное желание, учитывая, как я сама реагирую на подобное. Может, не все такие эмоционально черствые сухари, как я.

— У нас были сложные отношения. Родители пили и употребляли наркотики.

Лицо Ярославы изменилось — жалость исчезла, сменившись чем‑то вроде неверия или потрясения.

— Мне уже нужно идти.

Я поправила сумку на плече, желая вырваться из этого слишком честного разговора, который случился совершенно не вовремя.

Яра была хорошей, светлой, необыкновенно приятной девушкой, и, возможно, при других обстоятельствах мы бы даже стали подругами. Но это точно не про меня.

Я не умею дружить. Не умею вовремя отвечать, уделять внимание, делить своё время с кем‑то ещё. У меня его просто нет — ни времени, ни сил, ни той части души, которая нужна для дружбы.

— Я тебя подвезу, мне тоже пора выходить.

Яра ставит чашку на стол и направляется в спальню, но я останавливаю её.

— Слушай… — я хватаю её за руку, и она поворачивается ко мне.

— Да?

— Спасибо тебе. Правда. Я очень благодарна, что ты пустила меня переночевать, что вчера не оставила одну на улице. Но так нельзя. Я же для тебя чужой человек. Нельзя вот так просто пускать кого попало к себе домой. А если бы… если бы я тебя обворовала? Или, не дай бог, что‑то хуже? Убила?

— Ты не убийца, Натали. Ты скорее жертва во всей этой ситуации.

Её слова прорезают меня холодом. Будто вокруг ледяная пустыня, минус сорок пять, и ни один огонь не способен меня согреть.

— Жертва… — повторяю почти беззвучно, будто это слово оставляет ожог.