Моя правда

— Её больше нет, — повторила она уже чуть громче, и голос её надломился. —

Её… больше… нет…

Я придвинулся ближе. Она всхлипнула, резко втянув воздух, и в следующий миг сама вцепилась в мою рубашку дрожащими пальцами. Я тут же притянул её к себе. Она уткнулась мне в грудь лицом и впервые за весь день разрыдалась по-настоящему. Она цеплялась за меня так, будто я был последней чёртовой опорой на этой земле, и я, сжав её затылок ладонью, прижал её ещё ближе.

— Тише… — выдохнул я ей в волосы, сам не узнавая собственного голоса. — Тише, девочка… тише…

— Я не успела… — захлёбываясь слезами, выдавила она. — Я… я не успела её спасти…

— Это не твоя вина.

— Нет, моя! — сорвалась она вдруг, резко отстраняясь и поднимая на меня мокрое, перекошенное лицо. — Моя, Виктор! Я должна была… я обязана была… я обещала ей… я сказала, что всё будет хорошо… я врала ей… я всё это время врала ей!

— Натали…

— Я продала себя! — выкрикнула она так, что у меня внутри всё похолодело. — Я продала себя, слышишь?! Я вышла за твоего отца! Я терпела это всё! Я жила в этом чёртовом цирке! Я позволяла себе… — её голос сорвался, — позволяла себе тебя… ради неё… ради того, чтобы она жила… а она всё равно умерла!

Вот оно… правда

.

Чёртова правда, которую я вырывал из неё зубами, давил, бесился, пытался понять — и вот теперь она вывалилась наружу не потому, что она захотела мне её дать, а потому что у неё больше не осталось сил держать это в себе. Я смотрел на неё и чувствовал, как во мне поднимается такая ярость, что потемнело в глазах. Не на неё… на весь этот грёбаный мир.

— Натали… — произнёс я тихо, но она будто не слышала.

Она качала головой, плача, и смотрела куда-то сквозь меня.

— Всё было зря… — шептала она. — Всё было зря… всё… зря…

Я резко взял её лицо в ладони и заставил посмотреть на себя.

— Не смей, — сказал жёстко. — Не смей, блядь, так говорить.

— Почему? — почти беззвучно спросила она. — Потому что тебе меня жалко?

— Потому что ты сделала всё, что могла.

— Этого оказалось недостаточно.

— Это не значит, что ты виновата!

— Но она умерла!

— А ты жива! — рявкнул я, не выдержав. — Ты, чёрт возьми, жива, Натали! И если ты сейчас решишь умереть вместе с ней — это не вернёт её обратно!

Мы смотрели друг на друга в этой маленькой, душной палате, и мне казалось, что воздух между нами вот-вот вспыхнет… только теперь это был уже не тот огонь, к которому мы привыкли.

Не похоть. Не ненависть. Не грязная тяга… теперь между нами стояла не просто химия.

А её настоящая боль… и моя чёртова беспомощность перед ней.

— Я не знаю, как жить дальше…

Я притянул её к себе снова и укнулся губами в её висок.

— Тогда не живи дальше сегодня, — сказал я тихо. — Не думай про завтра. Не думай про неделю. Не думай, что будет потом. Просто проживи этот день. Потом следующий. Потом ещё один.

— Я не смогу, — прошептала она.

— Сможешь.

— Я не хочу быть сильной.

— Тогда не будь, — я провёл ладонью по её волосам.

— Я устала…

— Я знаю, девочка

— Мне больно, Виктор.

Я прикрыл глаза и погладил её мокрую от слез щеку.

— Я знаю, Гарфилд.

Натали судорожно всхлипнула и сильнее прижалась ко мне.

Через какое-то время врач осторожно заглянул в палату, напомнив, что Натали нужно ехать домой.

Домой… После такого дня никакого дома уже не существует. Есть только место, где ты пытаешься не умереть от того, что чувствуешь.

Я помог ей подняться. Она была ватной.

Слабой, словно её тело больше не принадлежало ей.

Натали даже не спорила, когда я взял её пальто. Не ругалась, когда я сам накинул его ей на плечи. Не отдёрнула руку, когда я переплёл наши пальцы и повёл её по коридору.

На выходе из отделения она вдруг остановилась.

— Что? — тихо спросил я.

Она долго молчала… потом, не поднимая глаз, спросила:

— Ты теперь всё знаешь?

— Да, — ответил я.

— И что теперь?

Хороший вопрос.

Я и сам, чёрт возьми, хотел бы знать. Я мог сказать ей, что всё останется как было. Что ничего не изменилось. Что я всё ещё злюсь. Что она всё ещё жена моего отца и что всё это всё ещё неправильно.

Но правда была в том, что изменилось всё. Абсолютно.

Я медленно повернул её к себе. Посмотрел прямо в глаза. И ответил честно:

— Теперь я ещё сильнее не собираюсь тебя отпускать.

— Не надо, Виктор, — прошептала она. — Пожалуйста… только не сейчас…

Я сжал челюсть и кивнул.

Да… сейчас — не время.

Сейчас ей не нужны признания. Сейчас ей нужен кто-то, кто просто будет рядом.

И если этим кем-то буду я — значит, так тому и быть.

Я молча взял её за руку снова и повёл к выходу. Туда, где ей предстояло пережить самую страшную ночь в своей жизни.

И я уже знал — я переживу её вместе с ней. Даже если она никогда меня об этом не просила.

***

Натали.

Я никогда не думала, что прощание может быть таким тихим.Не похожим на те сцены, которые обычно рисует чужое воображение, когда кто-то говорит слово «

похороны

».

Не было никаких надрывных криков.

Никаких театральных падений на колени. Никаких разрывающих воздух рыданий. Было только ощущение, будто из меня медленно, очень аккуратно, по капле, выкачали всё живое и оставили пустую оболочку.

Я смотрела в окно машины, на медленно падающий снег, и не чувствовала ничего, кроме тяжести в груди.

Такой тяжести, будто кто-то положил мне на рёбра бетонную плиту и теперь спокойно наблюдал, как я пытаюсь дышать под её весом.

Я сидела на заднем сиденье в чёрном пальто, стиснув пальцы на коленях так сильно, что ногти впивались в кожу даже через плотную ткань платья.

Чёрное. Всё сегодня было чёрным.

Платье. Пальто. Перчатки. Шарф и дыра у меня внутри.

Рядом сидел Виктор. Он не лез с лишними словами. Не пытался утешать меня глупыми фразами. Не говорил «держись», не говорил «всё будет хорошо», потому что мы оба понимали: ничего уже не будет хорошо. Он просто был рядом. Настолько рядом, что я чувствовала его тепло даже через несколько слоёв одежды.

На переднем сиденье сидели Константин и водитель. Орлов говорил по телефону, решая какие-то организационные вопросы низким, собранным голосом человека, который привык брать хаос за горло и душить его до полного подчинения.

Даже сегодня… даже когда речь шла о смерти.

Он взял на себя всё. Похоронное бюро.