Страница 146 из 162
— Нет, — прошептала я. — Никто не понимает.
— Когда умирала Лара, я тоже так думал, — сказал Орлов после паузы. — Что никто в этом мире не понимает, что это такое… сидеть рядом и смотреть, как человек, без которого ты не представляешь своей жизни, медленно уходит у тебя на глазах.
Я резко повернула голову, и увидала как он всё так же смотрел в камин. На его лице — обычно жестком, почти всегда непроницаемом — было что-то такое, от чего у меня сжалось сердце.
Память…
Такая живая, будто он не рассказывал о прошлом, а снова проживал его прямо сейчас.
— Я любил её, — тихо сказал он. — По-настоящему. Так, как любят один раз. Так, как, наверное, вообще не должны любить люди вроде меня, — он усмехнулся краешком губ. — Она была светом, — продолжил он. — Самым настоящим. Я — человек тяжелый, Натали. Ты это уже поняла. Я всегда был таким. Жестким. Упрямым. Опасным. Но рядом с ней… — он сделал медленную затяжку, выдохнул дым в сторону огня. — Рядом с ней я хотя бы иногда чувствовал себя человеком.
Я молчала и даже дышать старалась тише. Его голос сейчас звучал так, будто каждое слово давалось ему через старую, не зажившую рану.
— Лара держала меня на плаву всю мою жизнь, — сказал Константин. — Держала за горло, за шиворот, как хочешь называй, но не давала мне окончательно стать чудовищем. Она умела остановить меня одним взглядом. Одной фразой. Одним лишь прикосновением.
Орлов замолчал и я увидела, как его пальцы, сжимающие сигарету, едва заметно дрогнули.
— Мы были вместе почти всю жизнь, — хрипло произнес он. — И мне, дураку, казалось, что так будет всегда. Что есть вещи, которые нельзя отнять. Что есть люди, которых смерть обходит стороной просто потому, что не имеет права.
У меня снова защипало глаза. Я уже знала, что будет дальше и всё равно не была к этому готова.
— А потом мы узнали про онкологию, — продолжил он. — Последняя стадия. Поздно. Очень поздно. Врачи говорили осторожно, подбирая слова, но я видел их лица. И понимал… шансов почти не было, — он провёл ладонью по лицу. — Я возил её по лучшим клиникам. Поднимал всех, кого можно было поднять. Платил любые деньги. Угрожал. Умолял. Покупал время, которого у нас уже не было.
Я смотрела на Орлова, не моргая и с каждой его фразой у меня внутри всё сильнее и сильнее сжималось, потому что я слишком хорошо знала эту беспомощность. Эту адскую, унизительную невозможность ничего не изменить, даже если у тебя есть всё.
— Сначала она держалась, — тихо сказал он. — Даже улыбалась. Представляешь? Сидела напротив меня, бледная, похудевшая, со своими красивыми, упрямыми глазами и говорила:
«Костя, ну не смотри ты так, будто это ты умираешь».
По моей щеке медленно покатилась новая слеза.
— А потом… — его голос впервые дрогнул. — Потом стало хуже.
Он затушил сигарету и я вдруг поняла, что сама перестала дышать.
— Боль была адская, — глухо сказал он. — Такая, что даже морфин перестал помогать. Она не спала ночами. Не ела. Не могла лежать. Не могла сидеть. Не могла дышать нормально. Просто… мучилась.
Я закрыла рот ладонью… я уже чувствовала, что сейчас не выдержу.
А он всё равно продолжал.
— Я сидел у её кровати, — сказал он, глядя прямо в огонь. — Днями. Ночами. Держал её за руку. Менял холодные полотенца. Вызывал врачей. Срывался на всех подряд. Молился, хотя никогда особо не верил. И всё равно ничего не мог сделать, — он сглотнул. Его кадык тяжело дёрнулся. — А потом однажды ночью… — Орлов замолчал на секунду, будто собирая остатки воздуха в лёгких. — Она посмотрела на меня и сказала:
«Костя… я так больше не могу».
У меня дрогнули губы. Я уже плакала, не пытаясь это скрывать. Слезы просто текли и текли по лицу, а я даже не вытирала их.
—
«Помоги мне»
, — хрипло повторил он чужими словами. —
«Сделай это. Я больше не выдержу. У меня внутри всё болит, любимый. Мне так больно. Я так больше не могу».
Я всхлипнула, зажмурившись.
Нет. Господи. Нет.
— Она протянула мне подушку, — спокойно сказал Орлов.
Я резко посмотрела на него и в этот момент мне показалось, что в комнате стало еще холоднее. Он сидел рядом, неподвижный, как камень и глаза у него были мёртвые. Такие, какими бывают глаза у людей, которые однажды уже умерли вместе с кем-то, но почему-то остались жить.
— И сказала:
«Сделай это»
, — очень тихо повторил он. —
«Избавь меня».
У меня задрожали руки. Бокал в пальцах опасно качнулся. Я поставила его на столик, потому что ещё немного — и точно бы разбила.
— Константин… — прошептала я.
Он медленно покачал головой, будто не хотел, чтобы я его останавливала.
— Я отказался, — сказал он. — Сначала. Конечно, отказался. Я кричал на неё. Умолял. Говорил, что она не понимает, о чём просит. Что я не смогу. Что лучше умру сам. Что это невозможно… — он сжал челюсть так сильно, что под кожей заходили желваки. — А она плакала, — глухо продолжил он. — Тихо. Уже даже не от страха. Не от отчаяния. А просто от боли и просила меня снова. И снова. И снова.
Я уже рыдала в открытую. Беззвучно с зажатым ртом и судорожно дрожащими плечами.
Это было невыносимо. Вего голосе не было ни одной фальшивой ноты… только правда. Голая, страшная, раздирающая душу правда человека, который однажды оказался перед выбором, которого не должен делать никто.
— Я сделал это, — сказал он.
И эти три слова ударили меня так, что я буквально согнулась.
— Я взял подушку, — продолжил он уже совсем тихо. — И… сделал это.
Я закрыла лицо руками.
Нет.
Нет.
Нет.
— Она смотрела на меня до самого конца, — хрипло произнёс он. — Не со страхом. Не с упрёком. А с любовью, Натали. С такой любовью, от которой мне потом хотелось сдохнуть самому.
Моё дыхание сбилось окончательно. Я уже не плакала — я задыхалась.
— А потом всё закончилось, — сказал он. — И я просто сидел там. С ней на руках. И ревел, как последняя тварь. Как сломанный, никчемный мужик, который только что убил единственную женщину, которую любил больше собственной жизни.
Комната поплыла перед глазами. Огонь в камине расплылся золотыми пятнами. Мир стал слишком тесным для этой боли.
Я почувствовала, как что-то тёплое и тяжёлое коснулось моей руки. Его ладонь. Большая. Грубая. Я не отдернула её, просто сидела, плача, и впервые за всё это время не чувствовала в Константине Орлове ни силы, ни власти, ни угрозы. Только человека… сломанного, одинокого и такого же обречённого перед чужой смертью, как и я.