Моя правда

Я слушала, не перебивая.И чем спокойнее он говорил, тем сильнее чувствовалось, сколько всего осталось за пределами этих коротких фраз. Сколько недосказанного скрывалось между словами.

— И тебе нравится?

На его губах появилась едва заметная улыбка — усталая и удивительно искренняя.

— Сначала — нет. Потом — слишком.

— Почему?

Он тихо выдохнул, подняв взгляд на противоположную сторону улицы.

— Потому что там на тебя всем плевать.

Я невольно хмыкнула. Но Виктор не улыбнулся в ответ и тогда смысл его слов дошёл до меня гораздо глубже. Не про равнодушие. Не про одиночество. Про свободу. Про возможность выйти из дома и остаться просто человеком. Не сыном Константина Орлова. Не наследником.Не тем, от кого все чего-то ждут. Просто человеком, затерявшимся среди миллионов других людей.

На мгновение я представила себе эту жизнь.

И неожиданно поняла, почему он остался. Иногда больше всего на свете хочется не внимания. А права исчезнуть из чужих ожиданий.

Я искоса посмотрела на Виктора, шедшего рядом. Ветер растрепал его волосы, а на лице застыло непривычно спокойное выражение. В этот момент он показался мне настоящим больше, чем за всё время нашего знакомства.

От этого открытия внутри стало тревожно. Чем больше я его узнавала, тем труднее становилось сохранять безопасную дистанцию между нами.

Виктор тихо усмехнулся и, засунув руки глубже в карманы куртки, пожал плечами:

— В Нью-Йорке всем плевать, кто ты, чей ты сын, сколько у тебя денег, с кем ты спишь, как живёшь. Там каждый слишком занят собой.

Я невольно улыбнулась. В его голосе не было ни обиды, ни раздражения. Только спокойная уверенность человека, давно принявшего эту особенность города и даже полюбившего её.

— А здесь?

Он повернул голову ко мне и бросил короткий взгляд.

— А здесь все слишком любят лезть друг другу в душу.

Я задумчиво кивнула. Эти слова неожиданно отозвались внутри.

— Понимаю.

— Ещё бы тебе не понимать.

— Это сейчас был намёк на то, что я закрытая?

Уголок его губ дрогнул.

— Это был не намёк, Гарфилд. Это факт.

— Иди к чёрту, — я возмущённо фыркнула.

— Уже был. Не впечатлило.

Я закатила глаза, стараясь выглядеть раздражённой. Получилось не очень. По крайней мере, Виктор явно не поверил.

Его усмешка стала шире. А мне неожиданно захотелось улыбнуться в ответ. От этой мысли я едва не споткнулась.

Именно такие моменты и были самыми опасными…

Не поцелуи. Не случайные прикосновения. Не его взгляды, от которых сердце начинало биться быстрее.

А вот это… Простые разговоры. Лёгкие шутки. Смех, вырывающийся сам собой.

Ощущение спокойствия, постепенно проникавшее под кожу и незаметно занимавшее всё больше места внутри.

Я шла рядом с ним, слушая шум города, наблюдая за прохожими и чувствуя, как впервые за долгое время напряжение понемногу отпускает. Не исчезает полностью, но ослабевает. Позволяет дышать свободнее и хотя бы ненадолго перестать контролировать каждую эмоцию, каждую мысль и слово.

К своему ужасу, я всё чаще ловила себя на том, что рядом с Виктором мне легко.

Не нужно притворяться сильнее, чем есть. Не нужно постоянно держать оборону. Просчитывать каждую фразу наперёд.

Я могла просто идти рядом. Слушать.

Отвечать. Молчать. И не чувствовать угрозы.

Осознав это, я крепче сжала пальцы на стаканчике с кофе и отвернулась к витринам, стараясь скрыть собственные мысли.

Но было слишком поздно. Они уже успели пустить корни.

А самое неприятное заключалось в том, что мне начинало нравиться это чувство.

Нравилось гораздо больше, чем следовало.

***

Мы остановились у небольшого каменного моста, перекинутого через узкий канал. Внизу медленно текла тёмная вода, покрытая лёгкой рябью и отражавшая затянутое облаками небо. Ветер, пробиравшийся под воротник пальто, приносил с собой сырость и прохладу. Где-то вдалеке слышался приглушённый шум машин. Но здесь, у воды, город неожиданно отступил на второй план. Я подошла к перилам и, опершись ладонями о холодный камень, посмотрела вниз. Течение неспешно уносило отражения домов и фонарей, размывая их на поверхности воды.

Несколько секунд я молчала, собираясь с мыслями.Вопрос вертелся в голове уже давно. Слишком давно. И теперь, стоя рядом с ним, я вдруг поняла, что хочу услышать ответ. Не из любопытства. Не для того, чтобы причинить боль… а потому что, она была частью его жизни. Частью человека, которого я постепенно начинала узнавать.

Проведя пальцами по шероховатому камню перил и не поднимая взгляда, я тихо спросила:

— А Диана?

В ту же секунду я почувствовала, как что-то изменилось. Воздух между нами стал тяжелее. Виктор не ответил сразу.

Сердце неприятно сжалось. Я медленно повернула голову к нему. Он стоял чуть в стороне, засунув руки в карманы и глядя куда-то вперёд. Только теперь в его позе не осталось прежней лёгкости и расслабленности.

Лицо стало жёстче. Скулы обозначились резче. Плечи заметно напряглись. А челюсть оказалась сжата так сильно, что на щеке дрогнула мышца.

Я невольно задержала дыхание. Никогда раньше не видела, чтобы одно имя так быстро меняло его.

Внутри внезапно поднялось странное чувство. Не ревность. Не злость. Мне вдруг захотелось забрать свой вопрос обратно. Сделать вид, что я его не задавала.

Но было уже поздно.

Тишина между нами продолжала растягиваться, становясь всё более тяжёлой.

— Не хочешь — не говори, — тихо сказала я, отводя взгляд к воде.

Мне не нравилось видеть его таким. Не нравилось замечать боль, которую он явно пытался скрыть.

— Нет, — наконец произнёс он. — Раз уж мы сегодня играем в откровенность…

Его голос прозвучал ровно. Люди редко говорят о важном таким спокойным голосом.

Виктор всегда производил впечатление человека, который либо отвечает резко и сразу, либо не отвечает вообще. Он не выглядел мужчиной, склонным к сомнениям, не был похож на того, кто перебирает слова, прежде чем произнести их вслух. Но сейчас он молчал. Смотрел куда-то вперёд, за реку, за серое небо, за крыши старых домов, будто там, в этом чужом горизонте, можно было найти ответ, который не будет резать по живому.

Я стояла рядом, не двигаясь, и впервые за всё время не пыталась ни язвить, ни прятаться за привычной резкостью.

Мне… почему-то вдруг не хотелось, чтобы он закрывался.

Это было неправильно. Очень. Но это было правдой.