Страница 107 из 162
Я истерично, надломленно усмехнулась, чувствуя, как внутри всё болезненно натягивается.
— Господи, да какая тебе разница?!
— Есть разница.
— Нет, Виктор, нет! — почти сорвалась я, отступая ещё на шаг. — Тебе просто нужно везде сунуть свой нос, потому что ты привык всё контролировать! Привык считать, что если женщина тебе понравилась, то ты автоматически имеешь право влезать в её жизнь!
Его челюсть резко напряглась. На скулах заходили желваки. Но он не отступил. Наоборот — подошёл ближе, не сводя с меня тяжёлого взгляда.
— Я сейчас не шучу…
— А я, по-твоему, смеюсь?!
— Тогда объясни мне, что происходит!
— Нет!
Я сама не заметила, как выкрикнула это громче, чем собиралась. Так, что горло тут же обожгло болью. Виктор смотрел на меня тяжёлым, тёмным взглядом, в котором было столько напряжения, что у меня перехватило дыхание.
— Почему ты просто не можешь оставить меня в покое?.. — уже тише выдохнула я, чувствуя, как к глазам снова подступают слёзы. — Хоть раз.
Он молчал. Смотрел так внимательно, что мне хотелось отвернуться, спрятаться, исчезнуть. А потом очень тихо сказал:
— Если я сейчас тебя отпущу… ты рассыпешься прямо здесь, а вот собрать тебя будет некому.
Я зажмурилась, болезненно стиснув зубы. Боже. Ну зачем? Зачем он сказал именно это?
Именно сейчас, когда я и без того держусь на последнем, мне нужно слышать от него что-то настолько человеческое… пробирающее под кожу?
Я резко отвела взгляд, чувствуя, как внутри всё начинает трещать ещё сильнее.
— Уходи.
— Нет.
— Виктор…
— Сядь в машину.
— Что? — я вскинула голову, неверяще уставившись на него.
— Что?
— Сядь. В. Машину.
— Да пошёл ты.
— Гарфилд, прошу...
— Я сказала — оставь меня в покое!
Он сделал ещё один шаг. Теперь между нами почти не осталось расстояния. Я чувствовала исходящее от него тепло даже сквозь промозглый воздух, снег, въедающийся под воротник, и собственную дрожь, становившуюся всё сильнее.
— Ты вся мокрая, тебя трясёт, на улице начинается чёрт знает что, а ты в таком состоянии идёшь одна непонятно куда, — отчеканил он, глядя мне прямо в глаза. — Так что сейчас ты либо сама спокойно садишься в машину… либо я запихну тебя туда силой.
Я уставилась на него с ненавистью, которая пульсировала где-то под рёбрами… потому что он опять давил.
Опять лез туда, куда его не просили. Ломал мои границы с уверенностью человека, привыкшего получать своё. И самое ужасное заключалось в том, что у меня действительно уже не оставалось сил с ним бороться.
Ни моральных.
Ни физических.
Ни каких-либо ещё.
Я обхватила себя руками сильнее, пытаясь унять дрожь, пробирающую до костей. Снег почти перешёл в ледяной дождь. Промокшие ботинки давно перестали греть. Щёки горели от холода, слёз и внутреннего напряжения. И в какой-то момент я вдруг с глухим отчаянием поняла, что если простою здесь ещё хотя бы минуту — под этим небом, под его взглядом, под тяжестью всего происходящего — то действительно рухну.
Прямо здесь — на его глазах.
Я резко выдохнула, чувствуя, как воздух обжигает лёгкие. Отвернулась. И, не глядя на него, процедила сквозь зубы:
—
Ненавижу тебя.
— Это мы уже проходили, — мрачно ответил Виктор.
Я зло дёрнула дверцу машины и села внутрь. Тёплый воздух сразу ударил в лицо, заставив кожу болезненно запульсировать после холода. Запах кожи, дорогого мужского парфюма и чего-то ещё — терпкого, тяжёлого, до невозможности связанного с ним — мгновенно заполнил лёгкие.
Я захлопнула дверь сильнее, чем нужно. Через секунду Виктор уже сел за руль, стряхивая с пальто капли воды. В салоне повисла тишина. Дворники размеренно скользили по стеклу, сметая мокрый снег, превращающийся в грязные разводы. Я сидела, отвернувшись к окну, и смотрела на расплывающийся в воде и свете город, понимая, что я села в машину не потому, что доверяла ему. Не потому, что хотела видеть его рядом. И уж точно не потому, что собиралась что-то ему рассказать… я
просто смертельно устала быть сильной.
Я чувствовала, как сильно дрожат мои пальцы. Как влажная ткань пальто, пропитавшаяся снегом и холодом, липнет к коленям, а по щекам уже катятся слёзы, горячие, солёные, которые я даже не успеваю их вытирать. Я отвернулась к окну, уставившись на размытые дождём и снегом огни города, растекающиеся по стеклу блеклыми пятнами, и изо всех сил старалась просто… дышать.
Один вдох. Медленный.
Только не разрыдаться снова.
Только не при нём.
Машина плавно тронулась с места, почти бесшумно скользнув по мокрой дороге. Виктор молчал. Секунду. Две. Три. Но я уже хорошо знала этот тип его молчания.
Тяжёлого. Напряжённого. А после обязательно всегда следует что-то неприятное. Режущее прямо по нервам.
И, конечно, я не ошиблась.
— Что случилось в больнице? — спросил он, не глядя на меня.
Я медленно закрыла глаза, чувствуя, как внутри всё снова болезненно сжимается.
Конечно.
Сразу в лоб.
Без обходных путей.
Без попытки дать мне просто доехать в тишине.
— Ничего. Я не была в больнице…
— Не ври.
— Я не вру.
— Ты вышла оттуда и ревела так, что у тебя едва ноги не подкашивались.
Я резко повернула к нему голову.
— А тебе не приходило в голову, что это может быть не твоё дело?
Виктор почти зло усмехнулся, продолжая смотреть на дорогу, по которой медленно тянулись полосы света от встречных машин.
— Приходило.
— И?
— И я решил, что мне плевать.
Я уставилась на него, чувствуя, как внутри снова поднимается раздражение.
Злиться на него было легче, чем чувствовать всё остальное.
Легче, чем снова проваливаться в страх. В отчаяние. В эту липкую, разъедающую беспомощность.
— Ты всегда, блядь, такой? — выдохнула я хрипло. — Настолько самоуверенный, что думаешь, будто имеешь право лезть туда, куда тебя не звали?
Виктор крепче сжал руль. Я заметила это сразу. Его длинные пальцы, побелевшие на чёрной кожей. Напряжённую линию челюсти. Тёмный взгляд, коротко скользнувший по мне.
— Если бы я не хотел лезть туда, куда меня не звали, мы бы с тобой вообще никогда не разговаривали.
— Поверь, это было бы к лучшему.
— Для кого?
— Для меня уж точно…
— Тогда почему ты до сих пор здесь?
Я стиснула зубы, отворачиваясь обратно к окну.
Потому что у меня не было сил спорить под снегом?