Моя правда

— Есть, — спокойно ответил он, выдержав мой взгляд. — Пока есть.

Это короткое «

пока

» ударило сильнее любого приговора. Воздух резко застрял где-то в горле. Я медленно покачала головой, не принимая услышанное.

— Нет…

нет

, вы не понимаете. Вы не можете сейчас говорить мне «пока есть». Вы должны… — голос сорвался, дрогнув на последнем слове, и я резко вдохнула, стараясь удержаться. — Вы должны сделать что-то ещё.

Врач долго смотрел на меня. Молча. С этой осторожной, почти болезненной жалостью во взгляде. И я ненавидела её.

Ненавидела до дрожи. Потому что так смотрят только тогда, когда сами уже почти перестают верить.

— Ваш муж, Константин Орлов, — спокойно произнёс он после паузы, — уже оплатил новый курс лечения. Я моргнула, не сразу осознав смысл услышанного.

— Что?..

— Сегодня утром пришло подтверждение. Препарат уже заказан. Мы начинаем курс в ближайшее время.

Я продолжала смотреть на него, не чувствуя пола под ногами.

— Это последнее, что мы можем попробовать в её случае, — всё тем же ровным, профессионально мягким голосом продолжил врач. — Очень дорогостоящий препарат. Сложная схема. Тяжёлый курс. Но шанс всё ещё есть.

Колени внезапно стали ватными. Я даже не знала. Орлов ничего мне не сказал.

Ни слова. Просто оплатил. Молча. Не требуя благодарности. Не ожидая реакции. Не напоминая о своей помощи каждую секунду, как делают многие.

Просто взял и сделал…

Я резко отвела взгляд, почувствовав, как слёзы снова подступают близко, царапая изнутри горло.

— Если этот курс не даст реакции, — очень тихо продолжил врач, — тогда… шансов действительно практически не останется.

Мир качнулся. Я вцепилась пальцами в собственный локоть, удерживая себя от дрожи.

— То есть это…

последнее

? — шёпотом спросила я, с трудом шевеля губами.

Врач не ответил сразу. И своим тяжёлым молчанием сказал гораздо больше любых слов. Я кивнула. Один раз. Потом ещё. Пытаясь удержаться в вертикальном положении, удержать остатки самообладания, расползающегося по швам.

— Спасибо, — хрипло выдавила я, уже сама не понимая, за что именно благодарю. За честность. За попытку. За то, что он не стал врать мне в лицо. — Я… поняла.

Он, кажется, хотел добавить что-то ещё. Поддержать? Попросить держаться? Снова произнести эту страшную фразу про

«любой исход»

? Но, к счастью, передумал. Только коротко кивнул и ушёл дальше по коридору, оставив меня одну среди стерильной, ледяной тишины.

Я прижалась спиной к холодной стене и медленно сползла вниз, закрывая лицо дрожащими ладонями, потому что больше уже не могла удерживать всё это внутри. Слёзы хлынули сразу. Меня трясло так сильно, что зубы начали стучать. Я пыталась дышать.

Правда пыталась…

Но каждый вдох раздирал грудную клетку всё сильнее, оставляя внутри только тупую, пульсирующую боль. Потому что я понимала. Понимала слишком хорошо. Это действительно последнее. Последняя попытка. Последний шанс. Последняя тонкая нитка, за которую я всё ещё цеплялась, стирая руки в кровь. И если даже это не поможет…

Нет

.

Я не могла додумать эту мысль до конца.

Не могла.

Иначе просто не поднимусь. Так и останусь сидеть на полу этого проклятого коридора, рассыпавшись на куски окончательно.

Не знаю, сколько времени я так просидела. Минуту. Пять. Десять. Может, целую вечность. Потом всё же заставила себя подняться. Пошла обратно в палату.

Поцеловала Риту в прохладный лоб и сказала, что завтра снова приеду, что всё будет хорошо.

И снова солгала.

***

На улице меня встретил мокрый снег с дождем. Почему бы и нет… даже погоде плевать на то что уже середина марта…

Я даже не раскрыла зонт. Просто вышла за территорию клиники и пошла вперёд, не разбирая дороги, не замечая ничего вокруг.

Мне было всё равно, куда идти. Лишь бы подальше от этих стен и слов врача, до сих пор звенящих в голове.

Каблуки скользили по мокрой плитке. Пальцы давно онемели от холода. Волосы, аккуратно уложенные утром, намокли и липли к щекам. Тушь наверняка растеклась.

Но мне было плевать. Абсолютно.

Я шла, обхватив себя руками, и плакала так, как плачут только тогда, когда внутри уже почти ничего не остаётся.

Беззвучно. Судорожно. С болью, от которой сжимается всё тело.

Я почти не видела ни людей, ни дороги, ни машин. Только размытые пятна. Фонари. Свет фар. И собственную жизнь, снова рассыпающуюся прямо у меня под ногами.

Я даже не сразу поняла, что рядом остановилась машина. Чёрная. До боли знакомая. Чужая на фоне моего состояния. Хлопнула дверь. Послышались шаги. Быстрые. Уверенные.

А потом — голос

.

— Натали!

Я дёрнулась, резко оборачиваясь, чувствуя, как сердце болезненно ударилось о рёбра.

Виктор…

Чёрное пальто, покрытое мокрыми снежинками, влажные волосы, прилипшие к вискам, хмурое лицо, на котором не было ни привычной насмешки, ни раздражающей самоуверенности, ни холодной колкости, способной за секунду вывести меня из себя.

Он выглядел…

взволнованным

. Смотрел пристально, напряжённо, тяжело дыша после быстрого шага. Я тут же отвернулась, судорожно втянув холодный воздух.

Нет. Нет, только не сейчас. Только не он.

Только не тогда, когда я в таком состоянии…

Когда лицо опухло от слёз, губы предательски дрожат, а в глазах плещется столько боли, что её уже невозможно спрятать.

Тем более от него.

— Натали, — уже ближе произнёс он, понизив голос.

Я ускорила шаг, почти срываясь на бег.

— Оставь меня в покое!

Он догнал меня буквально за пару секунд, резко схватив за локоть. Тёплая ладонь. Сильные пальцы, сомкнувшиеся на моей руке. Внезапное прикосновение, прошившее всё тело короткой нервной дрожью.

— Что случилось?

— Ничего.

— Не ври мне!

Я резко выдернула руку, отступая назад.

— А тебе-то что?!

Он замер на секунду, напряжённо глядя на меня, явно не ожидая такого всплеска.

Снег с дождём всё сильнее бил в лицо, оседая на ресницах ледяной влагой. Мимо проносились машины, шурша мокрыми колёсами по асфальту. Город продолжал жить своей жизнью — шумной, равнодушной.. а мне казалось, что всё вокруг сейчас развалится к чёртовой матери вместе со мной.

— Ты ревёшь посреди улицы под больницей, Натали, и хочешь, чтобы я сделал вид, что всё нормально? — голос Виктора стал жёстче. — Что случилось?