Прости меня, отец

Глава XIX Иден

Обхватив ногами его талию, я притягиваю его ближе и наши губы встречаются в еще одном горячем поцелуе. Его спина ударяется о матрас с мягким стуком, идеально выглаженная черная рубашка теперь расстегнута и открывает очертания его точеного тела под моими руками.

Мне едва хватило времени, чтобы надеть лифчик и белье, прежде чем он начал покрывать поцелуями мою шею; его галстук был развязан, забыт ради нашего взаимного увлечения друг другом. Когда я повернулась к нему, мысль о сборах к мессе была совершенно забыта.

– Ты, – шепчет он у моей шеи, его голос полон желания и попыток его сдержать, – должна подготовиться к службе. – Его рука запутывается в моих волосах, оттягивая ровно настолько, чтобы помешать мне целовать его, его нетерпение закипает под кожей. – Сейчас же.

– Что будет от еще пары минут? – спрашиваю я, мои руки все еще прижаты к его груди и чувствуют ровное биение его сердца под пальцами.

– Кольцо на мне, Иден, – отрезает Роман, и комната остывает, когда он убирает веревки и наручники с кровати, а игрушку, которой брал меня, – с прикроватной тумбы.

– Мне нечего надеть, – признаюсь я, бросив взгляд на сушилку, где еще вращаются мои вещи.

Он осторожно снимает меня с себя, поправляет все еще твердый член в штанах перед тем, как подойти к комоду. Он вытаскивает пару спортивных штанов и выцветшую футболку.

– Тебе повезло, что они сели, – улыбается он, бросая мне вещи.

Я закатываю глаза и начинаю надевать штаны, но он ловит мои запястья, останавливая посреди движения.

– Я сам, – шепчет он, его голос смягчается, когда он встает на колени передо мной и медленно тянет штаны вверх. Его губы оставляют дорожку нежных поцелуев на моих бедрах, останавливаются, чтобы коснуться каждого шрама, задержаться на самых глубоких, будто бы молча отпуская грех.

Когда он заканчивает, я беру его за подбородок, заставляя встретиться со мной взглядом.

– Почему ты это делаешь? – спрашиваю я, удерживая его лицо. – Почему ты ведешь себя так, будто знаешь лишь тьму, но касаешься меня так нежно? – мой голос тих, но настойчив, я крепко сжимаю пальцы, не позволяя ему отвернуться.

Он пожимает плечами.

– Ты была хорошей девочкой для меня, – шепчет он и пристально смотрит прищурившись; пока надевает мне через голову футболку, его губы нежно и трепетно касаются моей груди.

– Делай как я говорю, – продолжает он, я чувствую вибрацию от его низкого шепота, – и ты будешь вознаграждена.

Он молча, но слегка недовольно тянет футболку вниз, к моей талии.

Я помогаю ему застегнуть рубашку, пуговицы поддаются не сразу, но он не останавливает меня. Он спокойно стоит, позволяя мне заправить рубашку под ремень, его глаза внимательно наблюдают за мной, когда я тянусь за его галстуком. Тишина между нами тяжела.

– О чем ты думаешь? – мягко спрашиваю я, видя, как Роман качает головой еще до того, как я заканчиваю говорить.

– Ты не хочешь знать.

– Неужели? – шепчу я, в моем голосе – осторожный вызов; я аккуратно, тщательно завязываю его галстук, вместе с тем притягивая его к себе.

Его глаза темнеют, сдержанность, за которую он цеплялся, ускользает, когда он наклоняется и его дыхание обжигает мне ухо:

– Я хочу взять этот галстук и затянуть на твоей шее, пока беру тебя…

От его признания меня прошивает вспышка возбуждения и страха, но прежде, чем я успеваю ответить, резкий звук дверного звонка разрезает воздух, отдаваясь во всем доме. Мы оба замираем, распаленные и застигнутые врасплох. Мгновение абсолютной искренности рассыпается в прах. Я замечаю, как его рука дергается, когда он борется с желанием снять кольцо, символ клятвы, которую он не может позволить себе нарушить.

Он немедленно натягивает маску священника: выражение спокойствия и благочестия, призванное скрывать страсти внутри.

– Стой здесь, – тихо приказывает он, идя к двери и оставляя ее приоткрытой за собой.

Любопытство во мне побеждает, и я становлюсь около этой щели, вытаскиваю телефон, чтобы отвлечься, пока напряженно слушаю незваного гостя. Мой пульс учащается, от волнения и ужаса скручивает живот.

– Отец Брайар, – гремит голос, который я знаю слишком хорошо, от его звука по моей спине бежит холодок.

– Дэвид, я… – начинает Роман, его голос явно напряжен, но мой отец прерывает его добродушным тоном, который только больше нервирует меня.

– Нет, позволь, я начну. Приношу свои извинения за то, что вторгаюсь незадолго до мессы, – говорит мой отец, и его слова сопровождаются звуком энергичного хлопка по спине Романа. Я съеживаюсь в тени, вжимаюсь в стену, сердце колотится в груди, пока я пытаюсь остаться незамеченной.

Какого черта здесь делает мой отец?

– Чем могу помочь тебе, Дэвид? – спрашивает Роман, тщательно изображая обычный учтивый тон, хотя я чувствую напряжение в его глубине.

– Я хотел узнать, успел ли ты просмотреть материалы, которые я тебе оставил, потому что наше собрание уже в это воскресенье…

Собрание?

Какое нахрен собрание?

– Да, я успел, – отвечает Роман ровным голосом, хотя и после небольшой задержки. – Меня немного смутила последняя страница, ведь на ней не было фото…

– Зои, – мягко прерывает мой отец. – Она недавно поделилась с семьей своим планом уйти из церкви, как только вернется в колледж, и ее отец очень не хочет, чтобы это произошло. Она была отмечена как нечистая, и ее нужно вернуть на праведный путь. Думаю, мы найдем кого-то, кто с удовольствием возьмет это на себя.

О чем он говорил?

– Кстати, как проходят твои занятия с Иден? Она делает хоть какие-то успехи? – слова моего отца взрезают туман шока; сводит живот.

Мой отец попросил Романа наставлять меня.

И он согласился?

– Неплохо, – вздыхает Роман, ослабляя галстук – ему явно некомфортно. – Мне трудно увидеть те качества, которые ты описывал мне, – утверждает он, но я слышу легкую резкость в его голосе, напряжение, которое он пытается скрыть.

– Поверьте, отец, в ней полно демонов, которых надо изгнать. Телесные наказания работают лучше всего. Но я думаю, что вы это уже обнаружили, – слова моего отца повисают в воздухе, словно ядовитое облако, душа меня своей жестокостью.

Мой взгляд возвращается к кровати Романа, воспоминание о его грубых прикосновениях вдруг приобретает новый жуткий смысл. Неужели это было лишь частью извращенного плана сломать меня, сделать покорной отцовской воле?