Прости меня, отец

Глава XVIII Иден

Никто не предупреждает о том, как отвратительно первое похмелье после месяцев избегания алкоголя.

Пульсирующая боль за моими глазами не останавливается, пока я пытаюсь вспомнить события прошлой ночи. Мое горло раздраженное и опухшее, будто бы от долгой ангины. Когда я прикасаюсь к чувствительной шее, воспоминания о том, что произошло в машине Романа, начинают возвращаться.

Я помню, каково было ощущать безжалостные толчки его члена в мое горло, смесь стыда и возбуждения захлестывала нервы. Но затем воспоминание о том, как я заблевала себя и его машину, рушит этот момент.

Я сажусь и, открыв глаза, понимаю, что я в незнакомой комнате. Она купается в мягком золотом свете единственной лампы, шторы задернуты наглухо и едва пропускают утреннее солнце. Пространство безупречно чистое, почти стерильное, однако есть в нем что-то уютное. Приглушенно-серые стены украшены минималистичными картинами, в основном на религиозную тему, но в этом нет ничего демонстративного. Распятие висит над небольшим столом из темного дерева, на котором неаккуратно лежит Библия в кожаном переплете и несколько листков. Глядя вниз, я понимаю, что на мне нет ничего, кроме огромной рубашки и моего белья, ткань источает запах чистоты. Где я, черт возьми?

Мой телефон лежит на прикроватной тумбочке, разрываясь от сообщений Эйдена и Луки: от извинений до вопросов о моем местонахождении. Сообщения Луки, в частности, это поток сожалений и просьб о прощении. Я быстро отвечаю, что нам надо поговорить, потом пишу Эйдену, что решила остаться у Зои на девичью ночевку.

Проведя рукой по спутанным волосам, я морщусь от еще не выветрившегося запаха алкоголя и рвоты. Пытаясь понять, где я, тихо выскальзываю из кровати, на другой стороне которой только несмятые простыни и подушка.

Подобравшись к окну, я отвожу штору и моргаю, несмотря на боль в голове. Мое сердце падает, когда я вижу церковь всего в нескольких ярдах.

Твою ж мать. Я в доме Романа.

– Рад, что ты жива, – голос Романа пробивается сквозь туман моих мыслей, я поворачиваюсь и давлюсь словами, когда вижу его в дверях.

Он одет только в тренировочные штаны, его татуированное точеное тело полностью открыто, отчего ему почти невозможно сопротивляться. На его боку длинный порез, склеенный пластырем крест-накрест. Он держит чашку воды, его золотое кольцо отбрасывает блики, когда он двигается. На лице нейтральное выражение, будто бы хаос прошлой ночи совершенно его не задел.

– Я-я у тебя дома? – заикаюсь я, голос у меня хриплый.

Он оглядывает комнату, потом закрывает шторы плотнее и включает лампу, погружая комнату в мягкий теплый свет.

– Я подумал, что принести тебя сюда будет лучше, чем объяснять твоим родителям, почему ты потеряла сознание у меня на руках, покрытая рвотой.

– Мы… – я затихаю, бросив взгляд на его кровать.

– Нет, и мы не будем, – предупреждает он, передавая мне стакан воды. – Я почти сделал тебе больно. Мне понадобились все силы, чтобы сдержаться. То, что я хотел сделать с тобой… что, по-твоему, случилось бы, если бы я потерял контроль, Иден?

Чувствовать его в моем горле было одновременно возбуждающе и волнующе.

– Я была в порядке.

– Да? – спрашивает он, легко касаясь пальцами моего горла. – Поэтому ты едва можешь говорить этим утром? Потому что ты в порядке? – отчитывает он, наклоняя стакан воды в мою сторону. – А теперь пей, ангел. Ты была не в себе вчера.

Не желая спорить, я беру воду и залпом пью. Как только я восстанавливаю дыхание, мой телефон вибрирует, высвечивая сообщения от Луки и Эйдена.

Роман прищуривается и забирает его раньше, чем я успеваю отреагировать, мрачнеет читая.

– «Что, если я пойду на мессу сегодня? Можем поговорить после», – бормочет Роман, вслух читая сообщение Луки. – Уже планируешь встречу с красавчиком?

Я выхватываю телефон у него, бросаю на кровать и раздраженно трясу головой:

– Ты предпочтешь, чтобы я его игнорировала? После того, что ты сделал прошлой ночью? Последнее, что нужно нам обоим, это слух о том, что между нами что-то есть, отец.

Он выглядит так, будто собирается спорить, но молчит, разглядывая меня так пристально, что кожу покалывает.

– Мне нравится, как ты выглядишь в моей рубашке, – шепчет он, почти улыбаясь, когда мои щеки теплеют.

– Не привыкай к этому, – возражаю я, проходя мимо. – Я воняю рвотой, и уже почти полдень. Мне нужно помыться перед мессой. Это день службы у нас обоих, отец, – добавляю я с усмешкой, прикидываясь, что меня тошнит, когда сую палец в горло.

Я шагаю к ближайшей двери и понимаю, что она заперта.

– Это не ванная, – говорит Роман, довольная улыбка появляется на его лице, когда он кивает на дверь рядом. – Тебе туда.

Я смотрю на запертую дверь, потом на него:

– А что там за черт?

– То, к чему ты не готова, – фыркает он, толчком открывая дверь ванной. – Я сложил твои вещи в стирку. Они должны высохнуть к тому времени, как ты выйдешь из душа.

Я захожу в комнату. Ванная безупречна, и это почти нервирует. Белая плитка сияет под мягким светом, воздух слегка пахнет мылом и антисептиком. Это место отражает необходимость в порядке и контроле – все тщательно выстроено, ни следа бардака. Лейка душа, наполированная до блеска, стоит наготове, будто ожидая какой-то беззвучной команды, и аккуратно сложенные на полке полотенца рассказывают о человеке, поддерживающем строгую дисциплину во всех аспектах своей жизни.

Кое-кто здесь чуточку контрол-фрик.

– Оставлю тебя. Нечего обсуждать прошлую ночь, – бормочет он, сделав шаг назад, хотя его глаза вспыхивают чем-то, что он напряженно пытается подавить.

– Точно, – шепчу я, сражаясь с желанием потерять себя в том, как хорошо он выглядит, весь – сдерживаемая сила и закипающее напряжение под маской спокойствия.

Я беру полу его рубашки и стягиваю ее через голову; прохладный воздух касается моей кожи. Его челюсть сжимается, и жилка бьется, когда он заставляет свой взгляд держаться выше моих плеч. Я передаю ему рубашку, потом медленно снимаю белье, намеренно нагибаясь и открывая ему вид, который он не сможет игнорировать. Пропуская волосы сквозь пальцы, я замечаю, что он все еще смотрит мне в глаза, его выдержка ослабевает с каждым моим шагом.

Когда мои руки задевают его ширинку, я чувствую напряжение, звенящее в нем, едва сдерживаемое под спокойным фасадом.

– Твои губы говорят одно, Роман, – шепчу я, наклоняясь ровно так, как нужно, – но твое тело говорит мне совсем другое.