Страница 4 из 6
Если один из них – назовем его А – решил взять какое-то блюдо с вращающегося стола – допустим, кисло-сладкую свинину, – то сначала он вращает стол, чтобы блюдо оказалось перед ним, потом берет его и накладывает еду себе в тарелку. После этого он проверяет, хочет ли попробовать кисло-сладкую свинину кто-то еще – например, сидящие рядом или напротив Б и В, – и протягивает блюдо в их сторону. Одновременно он отслеживает, о чем в данный момент идет разговор, думает, может ли он в нем поучаствовать, есть ли у него что рассказать по теме. Он выжидает подходящего момента, чтобы вступить в беседу, и решает, кому именно он хочет рассказать свою историю. И все это – прежде чем откроет рот. А когда он все-таки его открывает, то это может быть либо для того, чтобы съесть кусочек свинины, либо для того, чтобы начать говорить, – его мозг уже сделал за него этот выбор. А иногда человек делает и то и другое одновременно. То есть он берет палочками кусок мяса, лука или болгарского перца, подносит ко рту, начинает жевать и одновременно заводит разговор с Б, В или Г. Жевание и глотание – это совершенно разные действия с точки зрения работы нервной системы. Также и с речью: мышцы и нервы, задействованные при вербальном общении, чтобы в том числе реагировать на слова собеседника улыбкой или задумчивым видом, совсем не те, что задействованы во время движений челюсти или работы пищевода при приеме пищи. Если вслушаться в звуки, становится очевидным: мы совершаем чрезвычайно сложные действия, почти не осознавая этого. И нынешние примитивные компьютерные технологии не позволяют создать робота, способного повторить такую сложную деятельность. Когда человек находится в сильном стрессе, то вся система воспроизводства этих привычных и слаженных физиологических действий начинает давать сбой. После сильного испуга мы иногда не можем нормально засмеяться. А в состоянии крайней тревоги у нас может перестать вырабатываться слюна, и становится трудно глотать.
Мой отец – сотрудник большого универмага на границе между Токио и Сайтамой. Он родился и вырос в туристическом районе в центральной Японии, окончил никому не известный частный университет в Токио, в родные места не вернулся – устроился работать в универмаг. Ближе к тридцати женился на самой обычной женщине, потом родились мой брат и я. Город, в котором я вырос, – типичная жилая застройка нового типа: в центре станция, рядом банк, универмаг и супермаркет, торговая улица, вдоль шоссе – залы с игровыми автоматами, филиалы сетевого фастфуда, центр по продаже подержанных машин… Комбини, куда я сейчас пришел за молоком, стоит на стыке жилых кварталов и пристанционной торговой улицы.
В детстве меня постоянно ругали, сравнивая с братом. Он был похож на отца – серьезный и старательный, хорошо учился. Еще в начальной школе начал ходить в частный образовательный центр на дополнительные занятия, но в конце концов не смог сдать вступительный экзамен в частную школу средней ступени в Токио, так что в средних и старших классах учился в местной государственной школе, а потом поступил в такой же никчемный частный университет, как и отец. Учебу он бросил уже через полгода, стал слоняться без дела. К поступлению в другой вуз не готовился, работу не искал. Где-то после двадцати у него появилась девушка на пять лет старше его. Брат перебрался к ней в квартиру в Икэбукуро, и они начали жить вместе. Но меньше чем через год расстались, и брат устроился барменом в бар неподалеку от парка Тосимаэн, где до сих пор смешивает виски с водой и раскладывает по тарелочкам арахис и снеки из риса с соевым соусом.
Я в школе вообще почти не учился. С детства часто болел, никаких особых способностей у меня не было – ни в учебе, ни в спорте, ни в чем таком. Когда в девятом классе нам в школе рекомендовали, куда поступать дальше, учитель посоветовал какую-то отстойную старшую школу, сказав мне что-то вроде: «У тебя все равно никаких перспектив, так что лучше сразу оставить все иллюзии насчет будущей жизни». Я помню, мне казалось, что это говорит не только он, а как бы все общество обращается ко мне через него. Мы с братом, считай, были ровесниками – разница всего три года. Когда я учился в старших классах, часто оставался ночевать у него в Икэбукуро. После того как брат бросил университет, он стал добрее. Тогда у него была девушка, которая работала в секс-индустрии в Суга́мо и возвращалась домой очень поздно. Мы с ним по вечерам пили пиво и разговаривали. Его любимая присказка была «меня одурачили».
– Поступив в универ, я понял, что и меня одурачили, но было уже поздно. Помню, как классе в восьмом ходил в универмаг, где работал отец, и долго смотрел, что он там делает. Он сновал между кассой и торговым залом, усаживал клиентов на диваны, включал встроенные лампы на письменных столах, открывал и закрывал створки платяных шкафов. Находясь в торговом зале, он улыбался, а когда возвращался к кассе – лицо становилось мрачным. Я тогда был еще, в сущности, ребенком и, глядя на все это, думал: «Чего вообще интересного в такой работе?»
– Один мой одноклассник из начальной школы уехал в Америку, и как-то так получилось, что летом после моего поступления в вуз[4] мы с ним встретились. Он несколько лет прожил в американском городе, известном своим национальным парком с пеликанами, – увлекся птицами, учился на факультете экологии и проходил летнюю стажировку в Новой Гвинее. Говорил, что хочет в будущем заниматься защитой фламинго в Центральной Америке. Для меня это было совершенно непонятно.