В аэропорту

Смех посторонних людей – в некотором роде проявление насилия. Услышав, как засмеялись две домохозяйки, стоящий передо мной пожилой мужчина замер. Его рука, протянувшаяся к питьевому йогурту, зависла в воздухе. Он начал поворачивать голову в сторону источника смеха, но остановился – взгляд застыл как бы на полпути между холодильником и той точкой в пространстве, откуда шел звук. Затем мужчина изменился в лице. Наверное, почувствовал раздражение. Где-то у него за спиной что-то произошло, но что именно – он не знал. До него дошел лишь звук смеха. Произошедшее никак его не касалось. Смех не имел к нему отношения. Вряд ли он думал, что эти две женщины смеются над ним, но причина смеха была ему непонятна. В этом отличие смеха от звука сирены скорой помощи, доносящегося с улицы. Сирена – событие из внешнего мира, а насчет смеха двух женщин у соседних полок все не так однозначно.

Смех, звучавший в подключенных к радио наушниках, успокаивал бабушку, это было заметно по ее лицу. Но если бы смеялись прямо в больничной палате, она бы, вероятно, напряглась. А радио и телевидение можно воспринимать спокойно. Даже если мы видим по телевизору человека, на которого напал крокодил, нам с самого начала понятно, что нас это не касается, вот мы и не напрягаемся. Более того, если люди в передаче смеются, мы можем смеяться вместе с ними, как бы подхватывая звуки, доносящиеся с экрана. Но если смех звучит в ситуации, имеющей к нам прямое отношение, это уже совсем другое дело. Даже если человек смотрит юмористическое шоу по телевизору и вдруг слышит смех родных или друзей где-то в соседней комнате – вне контекста передачи, – он наверняка почувствует беспокойство.

Сложно сказать, насколько сильно напрягся стоящий сейчас передо мной пожилой мужчина – эмоции на лице стариков довольно сложно распознать. Его левая рука, протянутая к витрине с молочными продуктами, застыла в воздухе на уровне глаз. Судя по его виду, он не то обеспокоен, не то смущен, а если немного изменить угол взгляда, то на лице будто даже появляется легкая улыбка. Мимика маленьких детей легко читается, но пожилые люди – дело другое. У младенца кожа упругая, и потому хорошо заметно, как меняется его лицо. Без этого мать не смогла бы вовремя понять, когда дать ребенку молока или взять на руки. Выражение вроде бы едва изменилось, но уже понятно, что малыш недоволен. У пожилых людей не так. Думаю, ухаживать за стариками очень тяжело. Говорят, что люди с деменцией возвращаются в детское состояние. Вот только мимика не возвращается. А ухаживать за младенцем без выраженной мимики – задача непростая. Точнее, очень сложная. Тот, кто ухаживает за пожилым с деменцией, должен быть все время начеку, чтобы не упустить момент, когда на бесстрастном лице вдруг появится улыбка или слезы. Мне кажется, я бы не выдержал.

Две домохозяйки переместились от полок с журналами и косметикой к полке с гигиеническими товарами и чулочно-носочными изделиями. Между полками с журналами и полками с лапшой быстрого приготовления расположился невысокий прилавок, на котором лежали бланки для отправки курьерской почты. Рядом – терминал с телевизионным экраном. По телевизору транслируется музыкальный клип. Сверху прикреплен листок с надписью: «Вы можете скачать музыку, которая сейчас играет, прямо с терминала». Сейчас на экране – не слишком ярком, с приглушенной картинкой – выступала группа, которую я толком не знал. Смех двух домохозяек звучал громче, чем музыка. Наверняка они смеялись не по поводу пожилого мужчины. Но старик мог подумать, что смеются над ним. Мы способны сделать объектом смеха что и кого угодно. Мы можем смеяться над людьми, собаками, шимпанзе. А вот над насекомыми – вряд ли.

Парень в очках, примерно моего возраста, выглянул из-за полки со снеками. Длинноволосый, немного полноватый. Левой рукой он потянулся к шоколадным шарикам, а правой откинул волосы, падавшие на лицо. Я подумал, не буллят ли его коллеги по подработке или что-то в этом роде. По лицу человека, над которым систематически издеваются, почти всегда можно это понять. Когда я учился классе в седьмом-восьмом, у меня был одноклассник, к которому все относились как к насекомому. И я тоже к нему так относился. На перекличке в классе, когда дежурный называл по очереди все имена, ему полагалось вести себя так, будто он насекомое, – при звуке его имени все как бы слегка приседали и смотрели на пол. А дежурный в этот момент должен был топнуть ногой по полу – и тогда этот мальчик обязательно издавал стон, словно его раздавили. Но будь он в реальности насекомым, мы бы не смогли над ним так смеяться. Мы высмеивали его, потому что он превращался в насекомое по нашей воле. Когда мы смеялись над ним, он смеялся вместе с нами, будто так и надо. Но с какого-то момента у него заметно перекосило лицо. Тогда я впервые понял, что издевательства меняют внешность человека.

Наверное, у этого моего одноклассника, которого все держали за насекомое, нарушилась синхронизация между нервной системой и лицевыми мышцами. Парень, тянувшийся за шоколадными шариками, зевнул. Я стоял перед полкой с молочными напитками, старик протягивал руку за йогуртом. Дядьки в рабочей спецодежде направлялись к кассе, домохозяйки переходили к полке с гигиеническими товарами. Школьник держал в каждой руке по сэндвичу – с яичным салатом и с тунцом, пытаясь выбрать между ними. Один из работников магазина проверял ассортимент товаров на полке с закусками к алкоголю, а второй собирал одноиеновые монеты, рассыпавшиеся по прилавку у кассового аппарата.

Когда я только начал работать в студии звукозаписи, старший техник провел со мной интересный эксперимент. Он включил звукозапись, сделанную у одного из столов в китайском ресторане, и сказал:

– Пока слушаешь, попытайся представить, что там происходит.

Запись длилась секунд сорок. В первую очередь я попытался представить, сколько людей сидит за столом. Судя по голосам, их было человек шесть-восемь. Количество блюд я оценивал по звукам, с которыми палочки или ложки касались тарелок.

– Люди там, за этим столом, – сказал техник, – на самом деле выполняют невероятно сложную последовательность действий и оценочных суждений.