Страница 37 из 57
Отец цокнул языком, покачал головой и упер руки в бока:
— Надо было догадаться.
Столько итальянской драмы в одном маленьком человеке.
Он не подошел к ней. Вместо этого он протянул руки, и это стало ударом под дых, когда она бросилась к нему, чтобы снова почувствовать отцовские объятия — пусть даже это был не её родной отец. Мой папа взял её за руки, крепко сжал их и без колебаний сказал ей:
— Он был чертовым медведем целых несколько месяцев. Четыре дня назад он начал улыбаться, и я гадал, что же изменилось. — Он бросил на меня многозначительный взгляд, который выдавал во мне скрытного засранца. — Теперь я знаю.
Я бы возразил, если бы он не был прав. А когда он обнял Витторию по-отечески, поцеловал в лоб и поприветствовал дома, огромный груз упал с моих плеч. На мгновение стало легко, но эта легкость продлилась недолго. Она сменилась тяжестью в животе, когда я увидел, что Виттория закрыла глаза, а её губы дрожат.
В конечном итоге нам придется поговорить. О Винченце и тех неприятностях, что она создает за Высшим столом. О тихой цене, назначенной за её голову. О том, что случилось с её отцом. Обо всем.
Это был наш новый старт, и мы не собирались строить отношения на шатком фундаменте. Нам нужно было быть твердыми. Мне нужно было, чтобы она была твердой ради меня. И глядя на неё сейчас, когда она сидела рядом с моим отцом, держа его за руку так, будто боялась, что, если отпустит, то проснется от этого отчаянного сна, я убедился: для меня она может стать такой женщиной.
Виттория была стойкой.
Я стал свидетелем этой стойкости, когда мой брат появился с опозданием на два часа, вошел в дом без стука и прошествовал так, будто владел этим чертовым местом. Даниэле дошел до кухни, прошагал своей угрюмой задницей к холодильнику, открыл дверь, засунул голову внутрь и спросил с безразличным видом:
— Ну и какие тут новости?
Он дернул галстук и небрежно расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, прежде чем открыть бутылку пива. Крышка звякнула, упав на пол. Он поднес холодную бутылку к губам, запрокинул голову и пил целых десять секунд:
— Есть что пожрать, мужик? Я подыхаю с голоду.
Ну что за человек.
— Ты думаешь о чем-нибудь, кроме еды?
Бутылка болталась у него в пальцах, и он оглянулся с озорной ухмылкой:
— Еда. Бабы. Наркотики. Именно в таком порядке.
Боже.
Иногда я задаюсь вопросом, что не так с моим братом. Должно быть, приятно не беспокоиться о тех элементарных вещах, о которых приходится беспокоиться всем нам. Я всегда был к нему снисходителен. Так что, возможно, это моя вина, что Даниэле стал таким.
— Садись. Давай поговорим.
Он уже понял, что что-то не так. Он внимательно посмотрел на меня и — впервые — прочувствовал атмосферу. Его ухмылка исчезла, поведение изменилось, стало более жестким:
— Ты говори. Я постою.
Хорошо.
— Речь о Виттории.
Его ухмылка вернулась, став темнее, чем когда-либо, и мой брат воспользовался возможностью, чтобы сказать:
— Ты наконец готов её отпустить? — Его глаза налились чернотой. — Потому что я могу сделать это за тебя. Позволь мне сделать это за тебя. Скажи слово, и я прямо сейчас сяду за руль. Подожду, пока она ляжет в постель. Она уснет и — бах — никогда не проснется. Легко. — На мгновение возник вопрос о его вменяемости, особенно когда он добавил: — Или я могу заставить её почувствовать это. Я вытащу её из постели за волосы, свяжу и заставлю кричать. Она уйдет испуганной, плачущей и умоляющей. — Он был слишком уж воодушевлен, наклонившись через стойку. — Что предпочитаешь?
Мне стоило невероятных усилий не наброситься на него. Это была моя жена, о которой он говорил.
Хотя я не мог винить его за бессердечие. Он учился у лучших, а меня они называли бессердечным зверем.
— Не думаю, что это понадобится, — прозвучал её холодный, как камень, ответ. Но когда я обернулся к ней, то увидел, что её пробрало до костей от этого детального плана. Она шагнула на кухню и посмотрела на меня: — Ведь так, муж?
Эта твердость в её голосе. Этот немигающий взгляд. Злой розовый румянец на её щеках.
Черт возьми.
Я не думал, что в ней есть такая сила, и в этот момент я наполнился растущей гордостью.
— Не думаю.
Наступила тишина.
— Какого хрена? — Я напрягся от медленного взгляда брата, скользившего по её мягкому, женственному телу. Даниэле повернулся ко мне с выражением полного замешательства: — Ты привез её домой? Уже?
Я собирался ответить, что сам принимаю решения и не обязан отчитываться перед ним, когда он начал качать головой:
— Нет, нет, нет. Я пас. — Он с грохотом захлопнул холодильник, поставил бутылку так сильно, что пиво перелилось через край, и я увидел, как его глаза наполнились гневом. — К черту все это. — Он ткнул пальцем в сторону Виттории, кипя от ярости: — И к черту тебя.
Где-то во время этой короткой вспышки ярости Виттория притянулась ко мне. Она прижалась боком к моей груди, слепо ища защиты, зная, что я сохраню её в безопасности.
И,
Господи.
Она никогда не узнает, что это со мной сделало.
Это пробудило что-то внутри. Древнее чувство собственнической защиты, которого я никогда прежде не испытывал. Даже с матерью моих детей.
Я поклялся защищать её любой ценой.
Моя маленькая жена, может, и выглядела хрупкой и слабой, но все были настолько поражены её нежной красотой, что забывали заметить: под ней она носит тяжелую броню. Я ненавидел думать о том, почему она была ей нужна. Пожалуй, некоторые вещи лучше оставить в покое, потому что если я узнаю, кто ответственен за то, что моя тихая Виттория нуждается в щите, я заставлю их пожалеть о том, что они сами не создали себе такой же.
Моя должность означала, что у меня есть возможность уничтожать людей, и хотя я редко ею пользовался, это не значит, что я не получал непристойное удовольствие, когда делал это. А мой брат сейчас ходил по очень тонкому льду.
Входная дверь с грохотом захлопнулась, и её тело вздрогнуло от этого удара. Я посмотрел на Витторию и сказал бесстрастно:
— Думаю, ты ему нравишься.
Её челюсть сжалась, и я с трудом сдержал смех, когда она съязвила:
— Ага, примерно так же, как осмотр простаты без смазки.
Моя рука легла вокруг неё. Я притянул её мягкость к своему твердому торсу и прижался губами к её виску:
— Он привыкнет.
По правде говоря, я не знал, привыкнет ли он, но это казалось правильными словами.