Страница 26 из 57
Я вышел из приложения для слежки, положил телефон экраном вниз и откинулся на спинку кресла, размышляя.
Её слез было недостаточно, чтобы склонить меня на её сторону.
Эту беседу ей придется заслужить.
Глава 13
Мы истекаем кровью вместе
Виттория
Одна. Всего одна попытка.
Одна единственная попытка побега — и мои привилегии на передвижение по территории были немедленно аннулированы. Звук дрели и скрежет металла, доносящийся со всех углов дома, больно ударили по моему настроению. Я бросила быстрый взгляд на окно слева: от одного вида этих «улучшений» меня передернуло от отвращения.
Ну вот, доигралась.
Если раньше я считала себя пленницей, то теперь я официально превратилась в зверя в клетке. Решетки на каждом окне напоминали мне об этом каждую секунду.
Что еще хуже, Этторе прислал своего брата, чтобы разобраться с этим. И если бы мне пришлось увидеть его самодовольную ухмылку еще хоть раз... Я стиснула зубы так сильно, что заныла челюсть. Когда Даниэле обходил каждое окно, с силой дергая решетку, проверяя её на прочность, колющая боль за глазом подсказала мне, что я на грани мигрени.
Слушайте, был ли мой план побега лучшей идеей в мире?
Некоторые назвали бы его изобретательным.
Я, к сожалению, к таким людям не отношусь.
Будем честны: как только я оказалась в подполье, у меня тут же случилась паническая атака. Я плохо переношу тесные пространства. Хуже того, я запуталась в лабиринтах, и, что постыднее всего, не смогла найти выход. Мне потребовалось время на раздумья, но в итоге пришлось звать на помощь. Как котенка, которого спасают с дерева, — Марко, который был в три раза больше меня, к слову, — отправили внутрь за мной. И когда я увидела, как он ползет ко мне с яростным выражением лица, я начала пятиться назад.
Его рык
«Не двигайся!»
способен парализовать кого угодно.
Мои щеки горели, а горло перехватило от стыда. Особенно когда он развернул нас так, что я оказалась на коленях перед ним, и он направил меня обратно к люку, толкая в спину рукой, лежащей на моем бедре, — потому что мои ноги превратились в желе и наотрез отказывались работать.
Как только я увидела свет, пробивающийся через маленькое прямоугольное отверстие, я рванула к нему. Когда я выглянула наружу, там стоял Иван, сверля меня тяжелым взглядом. Я чувствовала, как толстый слой грязи и пыли покрывает мое тело. Кожа чесалась, и я невольно закашлялась. Он протянул руку — я ухватилась за нее, и он вытянул меня наружу. Марко выбрался следом, и я оказалась зажата между двумя очень злыми головорезами, которые смотрели на меня так, будто я — их главная проблема в жизни.
Аналогично.
Иван приложил палец к гарнитуре:
— Мы её взяли.
Марко опустил глаза, слушая инструкции, и кивнул:
— Да. Не беспокойся об этом. Она никуда не денется.
Но я не могла сосредоточиться ни на чем, кроме того, кто был на другом конце провода.
— Это он? — я подалась к Марко. Он отпрянул, когда я почти закричала ему в ухо: — Нам нужно поговорить!
— Нет, она не ранена, — Марко окинул меня взглядом, его губа скривилась. — Просто вся в грязи.
— Боже... — выдохнула я, обезумев от бессилия, и с досадой провела обеими руками по лицу. Смех, вырвавшийся из меня, был чистым бредом, и хотя я смотрела в глаза Марко, я была уверена — он понимает, кому адресовано мое сообщение. — Я поняла. Ты злишься. Но я не могу изменить то, что случилось. Я твоя жена, а ты ведешь себя как дерьмовый муж, Тор. Я не прошу о многом. Что мне нужно сделать?
Я стояла, тяжело дыша, глядя в глаза Марко, умоляя хотя бы об уступке.
Марко остался непреклонен, но через мгновение потянулся к своей гарнитуре. Он снял её, и у меня сердце пропустило удар, когда он протянул её мне. Я дрожащими руками взяла её, медленно поднесла к уху, и раздался голос:
— Каждый раз, когда я начинаю верить, что всё налаживается, ты делаешь что-то, что возвращает нас к самому началу.
Звук его бархатистого тембра вызвал у меня мурашки по всему телу.
— Чего ты хочешь, Виттория?
Чего я хочу?
Я хочу выбраться. Выбраться из этой красивой, прославленной тюрьмы.
Мои губы задрожали, голос жалко сорвался, когда я с горечью обвинила его:
— Ты бросил меня.
— А ты разбила мне сердце, — отрезал он, и у меня скрутило живот от того, как легко он это признал. — Так что, думаю, мы в расчете.
Мое лицо исказилось, я опустила подбородок, плечи мелко затряслись, когда из глаз хлынули слезы. В тот момент я была убеждена: мы никогда не преодолеем это. Я заговорила сквозь рыдания:
— Тебе стоило убить меня.
Мое сердце разбилось окончательно, когда он согласился:
— Ты права. Мне стоило это сделать.
Я кивнула самой себе, шмыгнула носом и прошептала:
— Еще не поздно.
Этторе молчал целую вечность, но когда заговорил, я услышала в его голосе обиду:
— Как же легко для тебя было бы это сделать. Ты бы оставила меня мучиться с воспоминаниями о тебе, пока сама ушла бы от этой жизни. Нет. Если мне суждено страдать в этом существовании, то и ты будешь.
То, что он сказал дальше, было пропитанно льдом и яростью:
— В этой семье мы истекаем кровью вместе.
Эти последние слова отозвались во мне глубоким эхом, но если Этторе имел в виду семейную любовь и верность, то я восприняла их как угрозу. И я подумала о своей сестре.
В нашей семье мы не «истекали кровью вместе» — если Винченца начинала кровоточить, она без колебаний приставляла лезвие к моей плоти, чтобы пустить мою кровь точно так же. Мне стало ужасно — по-настоящему ужасно — от того, что это время вдали от неё было в чем-то приятным.
Я старалась не думать о том, чего она потребует от меня, если я когда-нибудь выберусь отсюда.
Я не хотела об этом думать.
Теперь, когда Даниэле возился с последним окном, прямо у кухни, я знала, что это мой единственный шанс поговорить с ним. Я встала с дивана, подошла к холодильнику и налила стакан воды. Я прислонилась к столешнице, прижала прохладный край стакана к губам и спросила:
— Как он? — прежде чем сделать глоток ледяной воды.
Даниэле не удостоил меня взглядом, продолжая устанавливать решетки снаружи. Он был отстраненным, насколько это вообще возможно, когда небрежно бросил: