Страница 23 из 57
Внезапно я начала запихивать вещи в сумку грубо, сжатыми кулаками и стиснутыми зубами. А затем, совершенно внезапно, кое-что, о чем я даже не думала, прокралось мне в голову, и я замерла, даже не моргая.
Мой дядя отрекся от меня. Открыто. Публично.
Давление в голове вызвало пульсацию в висках.
А это означало...
Мой желудок сжался, когда я произнесла слова вслух:
—У меня больше нет дома.
Не знаю, сколько я так простояла, не двигаясь и едва дыша. Но как только вся серьезность моего положения стала очевидна, я почувствовала, как к горлу подступает еще одна эмоция.
С глухим рычанием я высоко подняла расческу, что была у меня в руке, и опустила её на мягкое содержимое сумки, снова и снова, пока подавленная ярость не просочилась сквозь мои поры и не утихла. Задыхаясь от изнеможения, я провела рукой по своим длинным волосам, поправляя их тонкими пальцами, и посмотрела в зеркало, обнаружив, что мои щеки раскраснелись, а душа разбита. И на одно короткое мгновение я возненавидела свою семью.
Всё, что я делала, я делала для них, через силу, по воле Винченцы. Я принесла себя в жертву на алтаре, которому даже не поклонялась. И где она теперь?
Где моя сестра?
Сердце ныло, а глаза горели. Я закрыла их и попыталась выровнять дыхание.
Всё было напрасно, и это стоило мне всего.
Я не хотела этого. Я хотела быть свободной, но это было менее вероятно, чем то, что Этторе вернется за мной. Мой инстинкт выживания был сильнее моего эго. Так было всегда. И ко мне медленно пришло осознание всей ситуации.
У меня больше никого не было. Несмотря на наше прошлое, на обстоятельства, у меня не было других вариантов. Иррациональная часть меня требовала быть с мужем. Мне нужны были деньги и поддержка. Мне нужен был дом.
Слова были лишь робким шепотом в моей голове.
Он нам нужен.
Пробыв с ним всего два коротких дня, Этторе показал мне, что я не так хрупка, как меня заставляли верить. Он подтолкнул меня к тому, чтобы увидеть, насколько сильной я могу быть. Я так долго была онемевшей, что забыла, каково это — чувствовать. Я отчаянно жаждала этого, жаждала его. Страсти, голода и ярости в равной мере. Он вернул мне то, о существовании чего я даже не подозревала.
Себя.
Я даже не поняла, что снова плачу, пока не почувствовала, как влага стекает по шее. Я вытерла глаза, взяла сумку, слегка встряхнула её и застегнула на молнию.
Это несправедливо. Он уже так много у меня забрал. Отца, семью, а теперь — мое сердце. Не было никакого смысла хотеть, чтобы он вернулся.
Добравшись до фойе, я с тоской огляделась, прежде чем направиться к входной двери. Я закинула сумку на плечо, положила руку на ручку, распахнула дверь и сделала один шаг вперед, прежде чем мое сердце подпрыгнуло к горлу, и я громко ахнула от испуга.
Я попятилась, когда массивная фигура повернулась ко мне. С широко раскрытыми глазами и в шоке я оглядела его. Он был одет в облегающую черную футболку, черные брюки карго и поношенные черные ботинки. Черная кожаная кобура, перекинутая через левое плечо, соединялась с поясом, и мое сердце замерло, когда я увидела, что он носит не один, не два, а три открытых пистолета.
И пока я смотрела на него с бешено колотящимся сердцем и открытым ртом, он посмотрел на меня свысока. Он выглядел как итальянец. И звучал так же, когда спросил: «Вам что-то нужно, миссис Скала?»
Во рту пересохло. Язык прилип к небу, когда я запнулась:
— Я-я... э-э... - я покачала головой, — Нет.
Он твердо кивнул:
— Хорошо, - а затем добавил непреклонно: — Мне нужно, чтобы вы отошли.
Я тяжело сглотнула, отступая назад, пока он не остался доволен. Его суровое лицо не дрогнуло, когда он потянулся в дом, схватил своей огромной ладонью дверную ручку и медленно потянул дверь на себя, создавая между нами барьер — запирая меня внутри, но не пуская его самого.
Челюсть казалась одеревеневшей и тяжелой, ноги сами собой двинулись с места, и вот я уже у черного хода. Я увидела тень еще одной высокой фигуры, стоящей прямо снаружи, и сменила направление, направляясь к двери, ведущей в гараж. Это был единственный другой выход. И когда я медленно открыла дверь, я была немного меньше шокирована, но так же напугана, обнаружив еще одного громилу, расположившегося прямо снаружи.
Как и другие, он был готов к войне, и когда он развернулся ко мне, он выглядел таким же невозмутимым, когда произнес:
— Мне не нужны неприятности. - он демонстративно положил руку на кобуру с пистолетом на поясе: — Отойдите от двери.
Да во имя Божье?..
Мне стало дурно, когда я тихо отступила на безопасное расстояние.
Громила закрыл дверь, и постепенно кусочки этого запутанного пазла начали складываться в единую картину. Когда последний фрагмент встал на место, я апатично побрела к дивану, ошеломленная и дезориентированная, и безвольно опустилась на него, позволив сумке соскользнуть с плеча и упасть на пол с глухим стуком. Я моргнула и повернула голову, глядя на охраняемую входную дверь, и нахмурилась.
Я не могла в это поверить. Или, может быть, могла. Как бы там ни было, с моих губ сорвалось одно единственное яростное слово:
— Ублюдок.
Этторе не бросал меня.
Голова пульсировала, а грудь сжалась от осознания.
Он сделал меня своей чертовой пленницей.
Этторе
Я наблюдал через мониторы, как она слоняется без дела, бесцельно бродя по коридорам дома. Она не принимала душ и не переодевалась уже три дня. Её волосы оставались непричесанными, и каждую ночь она спала не более нескольких часов. Она была беспокойна, но, что важнее, я видел, что она была печальна. Моя жена выглядела жалко.
При виде этого издалека мои челюсти сжались.
Почему мне было не всё равно — бог весть.
Рана под плечом всё еще ныла. Она постоянно отдавала тупой болью — напоминание о том, что сделанного уже не воротишь. Я принял необходимые меры.
Было бы глупо говорить, что я скучаю по ней. Поэтому я не осмеливался произносить эти слова.
Не вслух.
Моя сестра не сказала мне больше пары слов с того дня, как я увез Витторию. Разочарование Джады ранило. Я, конечно, никогда не показывал этого, потому что нежно любил сестру. Даниэле же... не было дня с тех пор, как Витторию перевезли, чтобы он не вел себя как высокомерный придурок. Мне хотелось врезать брату прямо в его чертов рот. Я бы получил от этого удовольствие, но выставлять свои эмоции напоказ — значит подставиться под жесткую критику, а на такой риск я пойти не мог.