Пчёлка и медведь

— Не перепутаете. У «Липы» крыльцо шире, у «Рябины» красный наличник.

— Михаил Анатольевич, вы говорите с человеком, который в первом семестре перепутал аудиторию и двадцать минут сидел на лекции по ветеринарной хирургии. Я поняла, что ошиблась, только когда преподаватель сказал «разрез».

— Я тебя понял, — сказал я. — Завтра же сделаю табличку на каждый домик.

Она посмотрела на меня почти благодарно, и я поймал странное удовлетворение от простой мысли: ей так будет удобнее. Все. Никакой великой романтики. Просто сделать таблички. Поставить табурет в кладовку, потому что до верхней полки она не достанет. Проверить, не скрипит ли ступенька в ее домике. Положить завтра к чаю свежие булочки, если Зоя испечет. Медведь внутри одобрял каждую мелочь так рьяно, что становилось неловко перед самим собой.

Мы уже возвращались к веранде, когда на двор въехала серая легковушка. Я узнал номер не сразу, но потом вспомнил: семейная пара из Тальска, бронировали «Липу» на две ночи, просили поздний заезд, потом переносили время. Обычно такими гостями занималась Зоя или я, но Лена оживилась мгновенно, будто увидела шанс применить только что полученные знания.

— Можно я помогу? — спросила она, подтягивая к груди дневник. — Ну, не одна, конечно. Под вашим чутким руководством. Мне же надо учиться не только пчеловодству, у вас хозяйство-то комплексное.

Я собирался сказать, что на сегодня хватит. Потом увидел ее лицо: усталое после дороги, раскрасневшееся, но такое решительное, что отказ прозвучал бы как недоверие. А недоверия к ней не было. Были опасения за ключи, гостей и мое душевное равновесие.

— Хорошо, — сказал я. — Только будь внимательна. Гостей надо заселить в «Липу». Ключ висит на доске с зеленым брелоком.

— Зеленый. «Липа». Я поняла.

Поняла она почти. Через пять минут очень вежливая пара с чемоданом стояла на пороге хозяйственного домика, где на столе лежали рамки, в углу сох старый самовар, а на лавке рядком стояли банки с воском. Мужчина сдержанно кашлял, женщина смотрела на Ленины горящие щеки, а Лена держала в руке ключ с зеленым брелоком, который, как выяснилось, относился к запасному замку на складе. Как он оказался на доске у гостевых, я потом отдельно поговорю с Федей. Очень спокойно поговорю. Возможно, с топором в руках, для наглядности.

— Михаил Анатольевич, — выдохнула Лена, когда я подошел. — Я, кажется, поселила людей в… производственную атмосферу.

— Вижу.

— Я сейчас все исправлю. Только вы не рычите, пожалуйста. У вас очень убедительно получается поругать даже когда вы молчите.

Гости прыснули. Я посмотрел на ее виноватые глаза, на прикушенную пухлую, розовую губу, и злость на путаницу рассыпалась, даже не собравшись. Ругать ее не хотелось. Она старалась, волновалась, брала на себя больше, чем надо, и в этом было столько живой, упрямой добросовестности, что я только забрал у нее связку, нашел нужный ключ и за десять минут переселил гостей туда, куда надо. Лена тем временем успела извиниться три раза, предложить чай, донести маленькую сумку женщины, чуть не споткнуться на крыльце «Липы» и снова извиниться.

Когда гости скрылись в домике, она осталась стоять посреди дорожки, опустив плечи. Вечер уже густел, золотой свет лежал на траве, пчелы почти успокоились, Палкан лениво наблюдал с крыльца большого дома. Лена провела ладонью по лбу, оставив на коже тонкую пыльную полоску, и вздохнула.

— Я правда могу лучше. Наверное, это звучит как начало масштабной катастрофы, но я правда могу. Я просто увидела людей, решила быть полезной, потом зеленый брелок, потом у меня в голове все как-то… зажужжало. Символично, да. На пасеке и зажужжало.

— Завтра не только табличку сделаю, но и подпишу ключи, — сказал я. — Крупно. И разными цветами. А сегодня хватит геройствовать.

Она подняла на меня свои огромные, красивые глаза.

— Вы не сердитесь?

— Нет.

— Совсем?

— Пчелкина, если бы я сердился каждый раз, когда в хозяйстве кто-то путает ключи, Федя уже жил бы в лесу.

Она улыбнулась, сначала осторожно, потом шире, и от этой улыбки медведь внутри меня опять разлегся довольный, как хозяин мира. Я проводил ее до домика, настоял, чтобы она оставила дневник и наконец пошла пить чай без записей, но она упросила дать ей кружку с собой. Через двадцать минут, когда я проверил ворота, закрыл мастерскую и вернулся по дорожке, она сидела на крыльце своего домика босиком, поджав под себя ноги. Платье сменилось на домашний сарафан, мягкий, светлый, на коленях у нее лежала кофта, волосы рассыпались по плечам, в одной руке кружка, в другой — ложка. На ступеньке рядом стояла та самая банка липового.

Я остановился у края дорожки. Она меня заметила не сразу. Смотрела на темнеющий лес, слушала пасеку, и лицо у нее было уже без дневного напряжения, открытое, уставшее, теплое. Щеки розовые после длинного и жаркого дня, губы чуть сладкие от меда, плечи расслабились. Маленькая светлая Пчелкина на моем крыльце, в моем дворе, среди моих ульев, и весь мир вдруг встал так ровно, что даже страшно стало.

Медведь тихо заурчал в груди.

Я понял две вещи: практику Пчелкиной я проведу так, что ее университет пришлет мне благодарственное письмо, грамоту и, возможно, еще троих студентов, которых я потом вежливо не возьму. И если она еще раз так улыбнется, я женюсь раньше, чем успею объяснить ей про оборотней.

Лена наконец обернулась, увидела меня и подняла ложку, будто ее опять застали на месте преступления.

— Михаил Анатольевич, я могу все объяснить.

— Дегустация продолжается?

— Контрольная. После стрессового заселения туристов вкусовые рецепторы могли измениться, мне нужно было проверить стабильность продукта.

— И как продукт?

Она посмотрела в банку, потом на меня, улыбнулась так, что у меня сердце вместе с медведем сделали счастливое сальто:

— Опасный. Совсем не хочется с ним расставаться.