Пчёлка и медведь

На веранде нас уже ждала тетя Зоя. Зоей Ивановной ее называли только приезжие, местные быстро понимали, что с этой женщиной лучше сразу по-семейному. Невысокая, круглая, в цветастом переднике, она руководила кухней, постельным бельем, туристическими завтраками, моим рационом и, по ее собственным словам, «остатками твоего холостяцкого благоразумия, Мишка». Сейчас она расставляла тарелки и делала вид, что совсем не смотрит на Пчелкину так, будто уже записывает ее в домовую книгу.

— Вот и практиканточка наша, — протянула Зоя, вытирая руки о полотенце. — Лена, значит? Садись, милая, садись. С дороги-то небось желудок к позвоночнику прилип, автобус у нас такой, что после него даже худые есть просят, а ты девка хорошая, дородная, тебе голодной ходить вообще вредно.

Пчелкина растерянно моргнула, потом неожиданно улыбнулась широко и благодарно. Многие женщины после такого «девка хорошая» напряглись бы, услышали бы намек на пышную фигуру, и после вообще бы объявили говорящего врагом номер один. А она, кажется, уловила главное: Зоя кормила не из жалости, а по хозяйскому закону — приехал человек, значит, за стол, и чтоб тарелка пустой осталась.

— Спасибо, я уже немного подготовилась, — призналась Лена, садясь на лавку и аккуратно поправляя платье на коленях. — Мед в домике оказался ну-у очень вкусным!

— Ага, — Зоя метнула на меня лукавый взгляд. — Я как знала, что надо большую банку ставить. Михаил Анатольевич, гляжу, не один вы теперь липовым медом наслаждаться будете. Так что, начинайте прятать свои запасы получше.

Пчелкина мгновенно покраснела до кончиков ушей, а я сделал глоток воды, пряча глаза. Зверь внутри зарычал на слово «прятать», потому что прятать от нее он ничего не хотел. Наоборот, мерзавец уже мысленно показывал ей полку в кладовой, где у меня стояли личные банки липового и позднего цветочного, густого, темного меда, который я никому не давал, кроме детей на экскурсиях, и то по чайной ложке.

— Зоя, — сказал я предупреждающе.

— А что Зоя? — совершенно невинно спросила она, ставя перед Леной тарелку с картошкой, котлетами и салатом из огурцов. — Я за хозяйство переживаю. У нас практикантка с хорошим аппетитом, а это хорошо. Плохие люди с аппетитом не едят, они клюют салатик как птички и всем настроение портят.

Лена взяла вилку, но сначала посмотрела на меня, будто спрашивала разрешения. Это было совсем лишнее. Непривычно даже. У меня за столом ели все: работники, туристы, соседи, школьники после экскурсий, Фрол Самсонович, когда приходил поинтересоваться как дела и «случайно» оказывался к обеду. Но ее взгляд почему-то зацепил сильнее, чем должен был. Я кивнул.

— Ешьте, Пчелкина. Завтра день длинный.

Она ела с удовольствием, без жеманства, но аккуратно, хвалила Зоины котлеты так искренне, что та расцвела и тут же подложила ей еще. Лена попыталась отказаться из вежливости, потом сдалась, но с таким лицом, будто совершает подвиг во имя сельского хозяйства. Я наблюдал, как она пьет травяной чай маленькими глотками, морщит нос, потому что горячо, потом добавляет в чашку мед. Одну ложку. Задумывается. Добавляет вторую и третью. Смотрит на меня, ловит мой взгляд и виновато улыбается.

— Это для иммунитета полезно, — сказала она.

— Конечно.

— И от стресса.

— Разумеется.

— И вообще после дороги организм требует поддержки.

— Организм у вас очень разумный, его обязательно нужно поддерживать.

Она фыркнула в чашку, Зоя тихо хмыкнула у печки, а медведь внутри меня окончательно укрепился во мнении, что практикантку надо кормить. Часто. Много. Сладким. Я даже рот открыл, чтобы сказать, что завтра покажу ей разные сорта, но вовремя прикусил язык. Руководитель практики, напомнил я себе. Спокойный. Взрослый. Не помешанный на пышных голубоглазых студентках.

После ужина я собирался отправить ее отдыхать, но Пчелкина сама попросила показать хотя бы «что где находится, чтобы утром не заблудиться». Зоя тут же подняла брови, а я согласился, потому что отказать, когда она смотрела так серьезно и уже держала дневник наготове, оказалось сложнее, чем перетащить полный медогонный бак.

Мы прошли сначала к мастерской и складу. Я показал, где лежат рамки, где вощина и инструмент, куда без меня входить не стоит. Она записывала все старательно, кусая кончик ручки, и от этого простого движения у меня в голове начинался беспорядок. Я рассказывал про защитные костюмы, про дымарь и щетки, про ящики для переноски рамок, а она слушала, хмурилась, задавала вопросы и каждый раз поднимала на меня глаза так, будто я объяснял ей устройство вселенной.

— А дымарь, — сказала она, когда я снял его с полки и показал, как открывается крышка, — это чтобы пчелы подумали, что шашлыки начались?

Я замер. Потом медленно посмотрел на нее. Она держалась серьезно, но в глазах уже плясали бесята.

— Нет.

— Жаль. Я бы поверила. У меня, например, при запахе дыма сразу мысль: где-то там еда и меня почему-то не позвали.

— Дым успокаивает пчел. Им кажется, что возможен пожар, они набирают мед в зобик и становятся менее склонны к защите улья.

Она быстро записала, потом добавила на полях что-то свое. Я вытянул шею, чтобы посмотреть.

— Вы что там написали?

Она прикрыла дневник ладонью и подняла на меня невинные глаза-озера.

— Ээм… кое-что очень научное.

— Пчелкина.

— «Пчелы тоже заедают стресс», — призналась она после паузы. — Это поможет мне запомнить.

Я отвернулся к полке, потому что улыбку спрятать уже не получалось. Зверь довольно урчал. Ему нравилось все: ее голос, ее запах: смесь меда, дороги, травяного мыла и живого волнения; нравилось, как она прижимает дневник к груди и не боится выглядеть смешной; как делает шаг ближе, когда что-то интересно, а потом сама же вспоминает про дистанцию и отступает.

Дальше я повел ее к домикам отдыха. Она шла рядом, чуть запыхавшись после подъема на пригорок, но упрямо не просила замедлиться. Я и так замедлялся. Показывал «Липу», «Кедр», «Рябину», маленький домик «Синичка» у забора, где обычно селили одиночных гостей. Объяснил, где ключи, где журнал заселения, где запасное белье. Она слушала внимательно, но в какой-то момент прищурилась на таблички.

— А если я перепутаю «Липу» и «Рябину»? Они похожи.