Пчёлка и медведь

Лес утром был совсем другим: теплым, зеленым, пах хвоей, травой, влажной землей и цветами. Мы шли сначала по краю поляны, потом по узкой тропе между березами, Палкан трусил впереди, время от времени возвращался проверить меня, а Михаил шагал рядом, придерживая ветки, чтобы они не хлестали меня по лицу.

Он показывал иван-чай, объяснял про кипрей, про клевер у луга, про донник, который любили пчелы, про сроки цветения и медосбор. Я записывала, старалась не отставать и не пыхтеть. По высокой траве идти было тяжеловато: юбка цеплялась, кроссовки проваливались в мягкую землю, солнце грело макушку через панамку, и я все чаще делала вид, что останавливаюсь ради записи, а не потому, что я дышала как астматичная корова на прогулке.

— Устали? — спросил Михаил, когда я в третий раз присела на корточки возле клевера и стала очень долго писать слово «медонос».

— Я изучаю медонос.

— Медонос уже изучен вдоль и поперек еще вначале луга.

— Тогда я закрепляю материал.

Он протянул руку. Я посмотрела на его ладонь, потом вложила в нее свою. Он помог мне подняться так легко, будто я весила не больше той самой булочки с корицей, а я, между прочим, после Зоиных завтраков была очень даже тяжелой булочкой. Рядом с ним это не ощущалось неловко. Он не кряхтел, не делал вида, что совершает подвиг, не шутил про мои формы. Просто подал руку, подтянул, придержал за локоть, пока я не встала ровно. И вот от этой простой естественности у меня почему-то чаще сбивалось дыхание, чем от подъема на склон.

— Михаил Анатольевич, — сказала я, когда мы спускались к лугу, где над фиолетовыми свечками иван-чая уже кружили первые пчелы, — если я упаду второй раз за два дня, вы меня отчислите с практики?

— Нет.

— А что сделаете?

— Поймаю.

Я споткнулась на ровном месте. После такой фразы даже камень бы споткнулся, а я всего лишь человек, причем человек с уставшими ногами, рюкзачком и через чур активным интересом к своему руководителю практики. Михаил успел подхватить меня под локоть, пальцы легли уверенно, горячо, и мы оказались близко. Очень. До неприличия близко. Я подняла голову, он смотрел вниз, и на секунду луг, пчелы, Палкан, дневник, шишка на его лбу — все отступило куда-то в сторону.

— Я, кажется, усвоила материал, — пробормотала я.

— Какой?

— Что вы хорошо меня ловите.

Он не улыбнулся, но взгляд у него стал темнее, глубже, и воздух между нами сделался густым. Я слышала собственное дыхание, слышала пчел в цветах, слышала, как где-то далеко скрипнула ветка. Михаил медленно поднял свободную руку, будто хотел убрать прядь волос с моего лица. Или мне это только показалось. Я не успела разобраться.

Палкан впереди резко зарычал.

Михаил изменился сразу. Его ладонь на моем локте стала жестче, спина выпрямилась, голова чуть повернулась к лесу. Все тепло, которое только что было между нами, собралось, сжалось и превратилось в напряжение. Я тоже посмотрела туда, куда смотрел он. Сначала ничего не увидела. Только тень между деревьев, полосу солнечного света на траве, движение листьев. Потом услышала низкий рык.

Из-за сосен вышел волк.

Крупный. Спокойный. Совсем не похожий на испуганного дикого зверя, который случайно наткнулся на людей. Он смотрел прямо на нас, и у меня по спине прошел холодок, хотя солнце все еще грело плечи. Палкан стоял впереди, шерсть на загривке поднялась, клыки оскалены, но даже он не бросался на волка. Михаил медленно повернулся к лесу.

— Лена, — сказал он низким, жестким голосом. — Медленно иди за меня.

Я послушалась.

Отступила за его спину, сжимая дневник так, будто он мог защитить от волка. Волк сделал шаг. Потом еще. Его глаза не отрывались от Михаила. Воздух вокруг стал тяжелым.

— Михаил Анатольевич… — прошептала я, и собственный голос показался чужим.

— Тихо.

Волк бросился.

Михаил шагнул вперед, закрывая меня собой, и вдруг его плечи дернулись, будто под кожей прошла волна. Рубашка треснула по шву. Пальцы почернели, вытягиваясь в страшные когти, а из груди вырвался такой рык, что у меня подогнулись колени.

А потом Михаил Анатольевич Медвежич начал превращаться в медведя.