Страница 32 из 36
— Хорошо. Очень хорошо. Полина…
— Что?
— Ты вернешься.
Я прислонилась спиной к стене и прикрыла глаза.
— Да.
— Я приеду в аэропорт.
— Даже не сомневалась.
— И правильно.
Я улыбнулась. Потом немного помолчала и сказала уже тише:
— Мне кажется, я сейчас начну нервничать сильнее, чем перед вылетом сюда.
— Почему?
— Потому, что когда летела сюда, у меня не было времени думать. А теперь есть.
— Тогда не думай слишком много.
— Сказал мужчина, который сам думает так, что я это через телефон слышу как его мозги
шевелятся.
На следующее утро мы ехали в аэропорт, мама держалась очень достойно, даже шутила, что
реабилитация за границей — это, конечно, не то путешествие, о котором она мечтала, но тоже
пойдет. Я улыбалась, поправляла ей плед, отвечала медсестрам, следила за документами и все
время ловила себя на одном — я считаю минуты…
Когда двери аэропорта открылись и я вышла в общий зал, мне понадобилось меньше секунды,
чтобы его увидеть.
Он стоял чуть в стороне от людского потока. Огромный. Со своей этой невозможно прямой
спиной. И смотрел только на меня. И было в этом взгляде что-то такое, что меня в прямом
смысле качнуло.
Он нервничал.
И это было страннее всего. Потому что Артемий, которого я знала, мог злиться, ворчать, все
решать, и даже не спать ночами. Но нервничать вот так, открыто, не умея спрятать это за
своей медвежьей невозмутимостью, — это было что-то такое нежное, что у меня внутри все сразу
стало мягким.
Я сначала пошла быстро. Потом еще быстрее. И вдруг он оказался совсем близко. И мы оба
остановились на секунду, как будто хотели рассмотреть друг друга получше, убедиться, что все
это правда.
Он смотрел на меня так, будто в голове у него одновременно было слишком много всего —
радость, облегчение, недоверие, усталость и какая-то почти детская растерянность от того,
что я и правда здесь.
А потом он сказал тихо, хрипловато:
— Ты долго.
Я почувствовала, как губы сами расползаются в улыбке, и спросила, уже зная ответ, но все
равно жадно желая его услышать:
— Скучал?
Он даже не сделал вид, что можно ответить как-то по другому.
— Очень.
И все. После этого я уже не выдержала, шагнула к нему и просто влетела в его объятия. Он
поймал меня сразу, крепко, уверенно, будто все это время держал себя только ради этой
секунды. Я уткнулась лицом ему в шею, вдохнула его запах — свой, знакомый, родной уже до
какого-то почти болезненного счастья — и поняла, что вот сейчас, именно сейчас, у меня
внутри все наконец встало на место.
— Привет, — прошептала я.
— Привет, — так же тихо ответил он, и прижал к себе еще крепче. — Все. Ты дома.
И от этой простой фразы мне захотелось то ли расплакаться, то ли поцеловать его немедленно
прямо здесь и сейчас.
Он чуть отстранился, только чтобы посмотреть мне в лицо. Я тоже подняла голову, и мы
несколько секунд просто молча смотрели друг на друга. И в этом молчании было уже все, что я
раньше не решалась назвать: тоска, нежность, облегчение, голод по прикосновениям, то самое
«ты нужен мне», которое в Корее наконец выросло и оформилось в искреннее чувство.
Я подняла руку, коснулась его щеки, провела пальцами по бороде и тихо сказала:
— Я так скучала, что сама себе уже надоела с этим.
Он усмехнулся очень коротко, и накрыл мою ладонь своей.
— Скажи еще раз.
— Что именно?
— Что скучала по мне.
Я почувствовала, как щекам становится жарко. Вот ведь. Все же уже ясно, все уже случилось,
а все смущаюсь как первый раз.
— Артемий, не наглей.
— Я жду.
Я закатила глаза, хотя улыбка сама лезла наружу.
— Скучала. Очень-очень сильно скучала. Доволен?
— Очень, — сказал он тихо. — Настолько, что сейчас, наверное, скажу что-нибудь совсем
неуместное.
— Например?
— Например, что я еле дожил до этого дня.
У меня от этих слов в груди так сильно толкнулось сердце, что пришлось на секунду
отвернуться, будто я вдруг заинтересовалась чемоданами.
— Ты ужасный человек, — пробормотала я.
— Знаю, ты мне это сказала уже сто раз.
Он сделал вдох, потом еще один, и я вдруг почувствовала, что между нами что-то меняется. Он
вдруг стал серьезнее, собраннее. Как будто не просто ждал меня, а готовился к чему-то.
Я перевела на него взгляд и сразу поняла: сейчас что-то будет.
— Полина, — сказал он тихо. — Подожди секунду.
— Что ты…
Но договорить я не успела. Он отпустил мою руку только для того, чтобы полезть в карман
джинс, и через мгновение у меня перед глазами уже была маленькая коробочка.
Я уставилась на нее так, будто это был какой-то совершенно посторонний предмет, не имеющий
отношения ни к нему, ни ко мне, ни к нашей жизни вообще. Потом подняла глаза на него. Потом
снова на коробочку. И только после этого наконец начала дышать.
Он, к моему удивлению, выглядел не торжественно. Не пафосно. Не как мужчина, который сейчас
устроит красивую сцену на публику. Он нервничал по-настоящему. И от этого все происходящее
стало еще реальнее.
— Артемий…
— Подожди, — сказал он, и я послушно замолчала.
Он открыл коробочку. Кольцо блеснуло в свете аэропортных ламп, но я почти не смотрела на
него. Смотрела на Артемия.
— Теперь не по контракту, — сказал он, и голос у него был очень ровный, но я уже слишком
хорошо его знала, чтобы не услышать, как много в этот голос вложено. — Не потому, что клан
давит. И не потому, что кто-то чего-то ждет. Я и так все давно для себя решил, ты это
знаешь. Но сейчас я хочу спросить тебя как положено. По-настоящему.
Он сделал маленькую паузу, как будто и сам не до конца верил, что произносит это вслух.
— Полина, ты будешь моей женой?
Мир вокруг, конечно, никуда не исчез. Люди шли мимо, кто-то что-то говорил, кто-то вез
чемодан, объявление проскрипело по громкой связи, мама сидела в кресле за спиной и все
прекрасно видела. Но в ту секунду для меня действительно остался только он. Его лицо. Его
взгляд. Его рука с этой маленькой коробочкой. И очень ясное: я хочу. Не потому, что он
сильный, надежный, богатый и умеет решать невозможное. А потому что это он. Потому что