Страница 5 из 26
Глава 4
Веду её на кухню. Идёт намеренно медленно, волоча ноги, на лице — брезгливая гримаса, будто её ведут на эшафот, а не кормить завтраком. У меня в голове до сих пор горит тот образ: распахнутая рубашка, розовое кружево, гладкая кожа живота…
Чёрт.
Сжимаю кулаки. Нужно взять себя в руки. Она — дочь Пашки. Девочка. Пусть и очень… очень развратная девочка.
— Холодильник там, — указываю ей коротким жестом. — Яйца, молоко, зелень. Будешь делать омлет. Под моим присмотром.
Она медленно, с театральным вздохом, открывает дверцу. И вдруг… замирает. Потом оборачивается ко мне. И на её лице — не прежняя надутость, а хитрая, опасная улыбка. В глазах — тот самый влажный, знакомый блеск, который я уже видел сегодня. Она что-то задумала.
— Георгий Алексеевич… — её голос становится сладким, сиплым. Она подходит ближе, на опасное расстояние. — А вы уверены, что хотите омлет? Может, лучше… чего-то другого? Например, взбитые сливки? С клубникой…
Она смотрит на меня снизу вверх, прикрыв ресницы. Её палец медленно скользит по столешнице, приближаясь к моей руке. В воздухе висит непроизнесённое предложение. Гремучая смесь наглости и обещания.
Внутри всё сжимается. Ярость и… чёрт возьми, дикое, животное возбуждение.
Если бы она не была дочерью моего друга… Если бы не эта проклятая обязанность… Я бы давно впечатал её в этот стол. Порвал бы эти чёртовы трусики и трахнул так, что из неё весь гонор вылетел бы с криком.
Но она — дочь Пашки. И этот факт — как ледяной душ. Грязно. Низко. Предательство.
— Омлет, — говорю я, и мой голос звучит хрипло, почти как рык. Хватаю её за запястье, убирая палец со столешницы. — Без идей. Без комментариев. Разбивай яйца. Сейчас.
Она вздрагивает от моего прикосновения, её наглость на секунду сменяется недоумением и злостью. Она чувствует дрожь в моих пальцах. Чувствует, какая буря бушует внутри меня. И это, кажется, её даже заводит ещё больше, но одновременно злит, потому что я держу себя в руках, а не растекаюсь перед ней слюнями.
Не даю ей опомниться.
— Первое яйцо. Разбивай. Или тебе нужна помощь? — мой взгляд говорит ей всё: я на грани. И она играет с динамитом.
Мила медленно берёт яйцо. Её пальцы дрожат. Война продолжается, но поле боя теперь — моя кухня. И пахнет оно не едой, а сексом и опасностью.
Дочь Пахи разбивает яйцо. Желток падает на столешницу и скользит к краю. Она сделала это нарочно — неловко хлопая своими кукольными ресницами. Её пальцы дрожат, но в уголках губ играет всё та же дерзкая улыбка. Она ждёт моей реакции. Ждёт, чтобы я взорвался.
— Подбери, — говорю сквозь зубы. — Аккуратно. Ложкой.
Она медленно проводит пальцем по размазанному желтку, поднимает глаза на меня. Взгляд тягучий, мокрый, полный вызова.
— Не получается, Георгий Алексеевич. Может, вы покажете, как это делать? — она протягивает мне испачканный палец.
Внутри всё сжимается в тугой, раскалённый узел. Кровь стучит в висках. Если бы не Пашка… Если бы не его доверие… Я бы схватил её за этот палец, притянул к себе и заставил слизать эту липкую массу, а потом…
— В раковину, — отрезаю я, отворачиваясь к плите. — Помой руки. И возьми новое яйцо. Правильно.
Слышу, как она вздыхает, но идёт мыть руки. Вода течёт несколько секунд. Я чувствую её взгляд у себя за спиной. Чувствую, как она изучает мою спину, плечи, как оценивает каждое движение. Она всё ещё надеется сорвать меня с крючка контроля.
Поворачиваюсь — эта чертовка стоит с новым яйцом, уже без улыбки, но с тем же блеском в глазах.
— Левой рукой придерживай край миски, — инструкция звучит сухо, почти механически. — Правой — ударь точно посередине.
Она повторяет за мной. На этот раз яйцо попадает в миску. Желток целый.
— Видишь, — не удерживаюсь я, — можешь же, когда хочешь.
— Только когда вы хотите, — бормочет она, но так, чтобы я услышал.
Игра продолжается. Кажется, она поняла: грубый напор не работает. Теперь она пробует другую тактику — притворную покорность, приправленную намёками. Но я уже чувствую её ходы заранее. Каждый её вздох, каждое движение — всё это часть её игры.
Мила взбивает яйца. Движения резкие, с преувеличенным усилием, будто колет дрова, а не готовит завтрак. Вилка громко стучит по стенкам миски. Я слежу за каждым её жестом, чувствуя, как напряжение на кухне нарастает до предела. Она заливает смесь на раскалённую сковороду. Масло шипит, выбрасывая в воздух ароматные брызги.
И тут эта девочка «нечаянно» задевает край сковороды рукавом моей же рубашки — той самой, что висит на ней мешком и до сих пор пахнет моим одеколоном.
— Ой! — её восклицание звучит фальшиво и торжествующе одновременно.
Ткань вспыхивает мгновенно. Яркое пламя лижет рукав, перекидываясь на плечо и спину. Она вскрикивает — уже по-настоящему, с испугом, отскакивая от плиты.
У меня ни одной мысли. Только рефлекс.
Рывком хватаю большое кухонное полотенце, накидываю его на горящую на ней рубашку, прижимаю её к себе, сбивая пламя. Она бьётся в моих руках, задыхаясь от страха и дыма.
Через несколько секунд всё кончено.
Отпускаю, отбрасываю полотенце в сторону. Рукав рубашки обуглен, кожа на её руке красная, но не опалённая. Повезло.
Она стоит, вся трясётся, смотрит на меня расширенными от ужаса глазами. В них нет ни капли наглости, только детский, животный страх.
Отхожу к раковине, включаю воду ледяной струёй и подставляю под неё голову. Холод пронзает кожу, гася адреналин и ту самую тёмную волну ярости, что готова была вырваться наружу.
Вытираю лицо, поворачиваюсь к ней. Она всё ещё не шевелится, прижимая обгоревший рукав к груди.
— Выдыхай, — говорю я. Голос хриплый, но абсолютно спокойный. — Сними это и выброси в мусор.
Она молча, на дрожащих ногах, выполняет приказ. Скидывает с себя обгоревшую рубашку, мнёт в комок, запихивает в мусорное ведро под раковиной.
Я не могу отвести от неё взгляда. Эти розовые трусики сведут меня с ума. Милка дрожит, пытаясь прикрыть грудь руками. По её коже бегут мурашки — то ли от холода, то ли от перенесённого страха.
Снимаю с вешалки у входа свою толстовку — тёмно-синюю, из плотного мягкого хлопка, без каких-либо рисунков.
— На, — бросаю ей. — Надень.
Она молча натягивает толстовку, утопает в ней. Пахнет мной — древесиной, холодным воздухом и железной волей.
— Теперь садись за стол, — указываю я на стул. — Без разговоров.