Страница 4 из 26
Глава 3
Она стоит посреди моей гостиной, вся напружинившись, как разъярённая кошка. В глазах — смесь злости, страха и огромного, непереваренного высокомерия. Воздух между нами искрит от напряжения.
— С сегодняшнего дня, — говорю я, разрывая тягучую тишину, — я для тебя не «дядя Гера» и уж тем более не «эй ты». Для тебя я Георгий Алексеевич. Повтори.
Она фыркает, отводя взгляд куда-то в сторону. Пальцы сжимают ручку своего розового кошмара на колёсиках — никак не может отпустить, словно приросла к нему, как к родному.
— Серьёзно? Это ещё зачем? — огрызается она, и на губах появляется язвительная улыбка, а в голосе — разъедающая желчь.
— Потому что я так сказал, — мой тембр показывает, что возражений я не принимаю. — И я жду.
Она закатывает глаза, но под моим тяжёлым, неподвижным взглядом её бравада тает, как лёд на раскалённой сковороде. Нехотя бормочет:
— Георгий… Алексеевич.
— Громче и чётче. Я не люблю, когда мямлят.
— Георгий Алексеевич! — выкрикивает она, и в её голосе — чистая ненависть.
Киваю.
— Теперь иди переодевайся. Этот убогий карнавальный костюм — долой.
— А во что, простите, я должна переодеться? — язвит она, оглядывая мои стерильные, минималистичные апартаменты. — Может, у вас есть какие-то пожелания или предпочтения? Если моя одежда — карнавальная, то какая подходит к вашему интерьеру? Цвет, длина, фасон? А?
— Надень на себя что-нибудь приличное, — отвечаю я, не поддаваясь на провокацию. — Без обтягивающих тряпок и дыр в стратегически важных местах.
— А у меня нет здесь ничего приличного на ваш взгляд! Всё примерно того же стиля, что на мне сейчас! — заявляет она с торжеством, будто поставила жирную точку в нашем споре.
Я медленно прохожу в гардеробную, открываю шкаф и достаю из аккуратного ряда одну рубашку. Выбираю простую, тёмно-серую, из мягкого хлопка. Возвращаюсь и протягиваю ей.
— На. Моя. Можешь не благодарить.
Она смотрит на рубашку, потом на меня — с немым ужасом.
— Вы с ума сошли? Я буду ходить в этом… мешке?
— Это не мешок. Это одежда. И да, будешь в этом ходить. А если ещё хоть раз наденешь при мне это убожество — запру в комнате на сутки. Без телефона. Без связи. Выбор за тобой. Но видеть тебя в этом… — мой взгляд с нескрываемым презрением скользит по её юбке, — я больше не намерен. Меняйся. Сейчас.
Мила стоит, уперев руки в бёдра, и смотрит на меня с вызовом. Эта девчонка точно проверяет меня на прочность.
— Я всё сказал, — отрезаю я, чувствуя, как напрягается челюсть. — Иди и переодевайся.
Она не двигается. Вместо этого на её лице появляется ехидная улыбка.
— А комнату мне не покажете, где переодеваться, Георгий Алексеевич? — она нарочно растягивает моё имя, вкладывая в него дерзость и намёк.
Я чувствую, как закипаю внутри. Она играет в опасную игру.
— Или мне прямо здесь начинать? — её пальцы медленно тянутся к застёжке на юбке.
Хватит. Моё терпение лопнуло.
Я резко сжимаю зубы так, что скулы ноют, и шагаю к ней. Беру за локоть — не больно, но твёрдо, без возможности вырваться — и веду по коридору к гостевой спальне на первом этаже. Она пытается вырваться, но моя хватка неумолима.
— Вот твоя комната, — открываю дверь и слегка подталкиваю девчонку внутрь. — У тебя пять минут. Если через это время ты не выйдешь в моей рубашке, я зайду и помогу тебе переодеться сам. Ясно?
Захлопываю дверь перед её носом, не дожидаясь ответа. Пора учить эту дерзкую малышку, что со мной шутки плохи.
Стою у закрытой двери, считаю секунды. Внутри — абсолютная тишина. Ни возмущённых криков, ни звуков переодевания. Либо она затаилась, либо готовит новую выходку. У меня уже готов план на оба варианта.
Ровно через пять минут распахиваю дверь.
Она стоит ко мне спиной. Моя серая рубашка наброшена на плечи, но полы расходятся…
— Я не умею застёгивать такие пуговицы, — бросает она через плечо сладким, притворно-невинным тоном и медленно оборачивается.
Воздух застревает в лёгких.
Рубашка распахнута. В глубоком вырезе — упругая грудь, белая кожа на фоне грубой серой ткани. Взгляд летит вниз, против воли: плоский живот, тонкое кружево трусиков.
Внутри всё сжимается в раскалённый комок. Кровь ударяет в виски. Она замерла, наблюдает за мной, на губах — торжествующая полуулыбка. Знает, что я вижу. Знает, что делает со мной.
Зараза.
Сжимаю челюсти до хруста, заставляя себя сделать шаг вперёд. Хватаю обе полы рубашки и резко сдвигаю их, скрывая соблазнительный вид. Грубо разворачиваю её спиной ко мне.
— Это — последняя твоя попытка манипуляции, — рычу прямо в ухо, чувствуя, как она вся напрягается. — Следующий выпад — и ты драишь полы на коленях. Весь дом. Поняла?
Ловкими, жёсткими движениями застёгиваю пуговицы одну за другой, не касаясь её кожи. Но пальцы помнят жар, идущий от её тела, даже сквозь ткань.
— Всё, — отталкиваю её от себя, окатывая ледяным взглядом. Рубашка застёгнута наглухо. — Теперь другое дело. Идём на кухню. Готовить умеешь? Первое задание — омлет. Без возражений.
Она открывает рот, но встречает мой взгляд — тёмный, полный ещё не остывшей ярости и обещания расплаты. В её глазах мелькает не просто испуг, а первое настоящее осознание: она перешла черту, и игра пошла по-крупному.
Первая стычка за мной. Но чёрт возьми, какой ценой.